Виктор Муравьёв – Аллюзия правды (страница 2)

Баранов сидел прямо, как аршин проглотил. Только пальцы, лежащие на портфеле, чуть заметно дрожали. Его не учить жить! Его учить писать? Эту девчонку, которая выглядит так, будто только что с концерта панк-группы, и рассуждает о полицейских протоколах так, словно всю жизнь их составляла?

– Вы предлагаете мне… – начал он, но голос прервался, пришлось откашляться. – Вы предлагаете мне упростить? Сделать примитивнее? Чтобы любой дурак с первого раза догадался?

– Я предлагаю вам сделать логичнее, – Алина не повышала тона, но в ее спокойствии чувствовалась стальная пружина. – Чтобы любой дурак не спотыкался о вашу логику. Понимаете разницу? Сейчас читатель спотыкается. Он говорит: «А почему сыщик не спросил дворника про цвет картуза?», «А почему он не отдал окурок на экспертизу?». Он не идет за вашим героем, он пинает ваши косяки. Вы так долго вылизывали слог, что забыли проверить фундамент.

– Фундамент – это слово! – вырвалось у Баранова громче, чем он хотел. Он даже привстал, упершись руками в стол. – Слово! А не эти ваши… протоколы! Писатель – не следователь!

– Писатель детективов, – Алина тоже встала, и они оказались почти одного роста, – должен хотя бы примерно представлять, как работает следствие. Иначе это не детектив, а сказка. Красивая, вылизанная, но сказка. Где злодей признается, потому что так надо автору, а не потому что его прижали фактами.

Она помолчала, глядя ему прямо в глаза. Взгляд у нее был не злой, не торжествующий. Скорее, усталый. Как у человека, который уже сотню раз объяснял прописные истины и сотню раз натыкался на стену непонимания.

– Иван Филифоныч, – сказала она тише. – Я прочла вашу рукопись очень внимательно. Там гениальные описания. Там потрясающий язык. Там есть сцены, от которых мороз по коже. Но сюжет… он рассыпается, если к нему прикоснуться с меркой реальности. А читатель сейчас, знаете, прикасается. У него в кармане телефон, где любая информация находится за секунду. Он знает, что такое ДНК, что такое видеокамеры, что такое записи с домофонов. Вы пишете мир, где этого нет. Ваш сыщик работает в безвоздушном пространстве. Это не классика. Это… музей.

Последнее слово упало в тишину кабинета, как ком земли на крышку гроба.

Баранов медленно опустился на стул. Он не помнил, как сложил рукопись обратно в портфель. Не помнил, как попрощался. В голове стучало: «музей», «музей», «музей». Четыре года жизни. Четыре года, когда он оттачивал каждую фразу, каждую запятую, каждое «а» и «но». А она ткнула пальцем в то, мимо чего он прошел. В жизнь. В ту самую грубую, некрасивую, нелитературную жизнь, которую он всегда считал лишь сырьем для высокой обработки.

Домой он шел пешком через весь город. Ноги несли сами. Осенний ветер бросал в лицо пригоршни мелкого дождя, но Баранов не замечал сырости. Перед глазами стояла схема, начерченная Алининым карандашом. Следы. Окурок. Свидетель. Замкнутый круг, который смыкается за минуту. А у него – годы скитаний сыщика по дебрям его, барановской, фантазии.

Дверь квартиры щелкнула замком, отрезая внешний мир. В прихожей было темно, пахло пылью и одиночеством. Он прошел в кабинет, сел за стол, не снимая пальто. Положил перед собой рукопись. Открыл первую главу.

И увидел её глазами этой девчонки. Панка. С мышлением оперативника. И ужаснулся.

Всё, что он считал незыблемым – логику чувств, подведение читателя, правильную расстановку вех, – всё это оказалось карточным домиком, построенным на песке. Она была права. Черт бы ее побрал, она была права. Убийцу нашли бы сразу. А он, Иван Филифоныч Баранов, мэтр, старый волк, четыре года писал не детектив, а эпитафию собственному невежеству.

Он сидел неподвижно очень долго. Потом медленно, как во сне, достал из ящика стола новую стопку чистой бумаги. Белую, нетронутую. Положил перед собой. Ручку.

В доме было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды, в которые рушились одни миры, чтобы, возможно, когда-нибудь построиться заново. Но уже по другим чертежам.

Глава 2: Таксидермист чужой боли

Ночью Ивану Филифонычу приснилась та девушка. Алина. Она сидела верхом на стуле, вертела в пальцах карандаш и молча смотрела на него. В руке у нее была пачка его книг, и она одну за другой бросала их в огонь. Книги не горели. Они коробились, чернели по краям, но не сгорали, а Алина всё бросала и бросала, и в глазах ее не было злости – только усталое любопытство зоолога, наблюдающего за вымирающим видом.

Проснулся Баранов в половине шестого. Сердце колотилось где-то в горле, ладони были влажными. За окном серел безнадежный петербургский рассвет, и дождь барабанил по карнизу с навязчивостью плохого соседа.

Он встал, натянул халат, прошел в кабинет. На столе лежала та самая стопка чистой бумаги. Белая, нетронутая, агрессивная в своей девственности. Баранов сел. Взял ручку. Обмакнул перо в чернила (он писал только перьевой ручкой, это было единственное, что связывало его с ушедшим миром, где слова имели вес).

Замер.

Перед мысленным взором стояла первая сцена. Убийство. Но кого? Где? Когда? Вчера еще он точно знал: купчиха, спальня, картуз, окурок. Сегодня эти слова рассыпались в прах. Купчиха в двухтысячном седьмом? Смешно. Картуз? Бред. Он сам, своими руками, четыре года выстраивал эту конструкцию, и только сейчас, задним числом, увидел ее чудовищную фальшь. Сплел ахинею. Красивую, вылизанную, грамматически безупречную ахинею.

Он попробовал представить другое. Двор. Хрущевка. Подъезд с кодовым замком. Убитый – бизнесмен, например. Или наркоман. Или старушка, которую задушили за пенсию. Но образы не складывались. Они были плоскими, картонными, взятыми напрокат из телевизора. Чужими.

Баранов написал первое предложение:

«Утро 23 октября выдалось на редкость промозглым…»

Перечитал. Вычеркнул. «На редкость» – штамп. «Промозглым» – погода, а не действие. Кому какое дело до погоды, если на первой странице должно быть убийство? Ах да, он же не знает, кто убит. И где. И зачем.

Он снова написал:

«Тело обнаружили в седьмом часу утра…»

И снова замер. Чье тело? Обнаружили кто? Дворник? Прохожий? Любовник? От этих вопросов начинала болеть голова, потому что за каждым ответом тянулась цепь других: а что этот человек делал в седьмом часу утра именно там? А почему он вообще пошел туда? А какая у него профессия? А как он одет?

Раньше эти вопросы решались сами собой. Раньше он просто знал. Знал потому, что шел от образа, от слова, от интонации. А теперь интонации не было. Был только голый, безжалостный скелет реальности, который Алина воткнула ему в мозг, как занозу.

Он отложил ручку. Встал. Подошел к книжному шкафу. Корешки – старые друзья, выстроенные в идеальном порядке, по алфавиту и эпохам. Набоков, Бунин, Толстой. Его учителя, его собор, его религия.

Он снял с полки «Защиту Лужина». Открыл наугад. Пробежал глазами: «Он шел по яркой улице, щурясь от солнца, и думал о том, что шахматная партия, которую он вчера выиграл у Турати, была…»

Боже, как это сделано! Просто. Гениально. Одно предложение – и ты уже в мире Лужина, ты чувствуешь его отрешенность, его странность, его гениальность. Никаких тебе следов, окурков, ДНК. Чистая магия слова.

Баранов закрыл книгу, поставил на место. Подошел к столу, посмотрел на свой чистый лист. И вдруг с физической отчетливостью понял: Набоков писал о своем времени. О своей реальности. О людях, которых знал. А он, Баранов, всю жизнь писал о… ни о ком. О воздушных замках. О купчихах, которые никогда не существовали, в городе, которого нет, по законам, которые никто не писал. Это было прекрасно. Но это была ложь. А он только что поклялся самому себе больше не лгать.

День перетек в вечер незаметно, как вода сквозь пальцы. Баранов не ел. Не пил чай. Он просто сидел и смотрел то в окно, то на бумагу. Иногда писал одно слово – и зачеркивал. Иногда – целую фразу – и вырывал лист, комкал, бросал под стол. К вечеру под столом вырос сугроб из смятых неудач.

Он впервые в жизни понял, что такое творческий кризис. Раньше он думал, что это выдумки бездарей. Что кризис – это когда не знаешь, о чем писать дальше. А оказалось, кризис – это когда знаешь, что всё, написанное раньше, – не то. Когда правда жизни, грубая, некрасивая, неуклюжая, стоит перед тобой и требует к себе уважения, а ты не знаешь, как к ней подступиться, потому что всю жизнь имел дело только с правдой слова.

Ночью, когда за окном стало совсем черно, а дождь усилился, он вдруг вспомнил про интернет. Про этот проклятый ящик, который стоял в углу кабинета и использовался раз в полгода, чтобы проверить погоду или написать редкому знакомому. Компьютер. Машина. Враждебная его существу железка.

Но сейчас другого выхода не было.

Он включил монитор. Долго ждал, пока допотопная система загрузится, глядя на ползущую полоску с тоской приговоренного. Потом открыл браузер. Пальцы, привыкшие к перьевой ручке, неуклюже тыкали в клавиши. Он набрал: «громкие убийства СССР архивные дела».

Поиск вывалил сотни ссылок. Форумы, статьи, базы данных. Баранов растерянно смотрел на экран. Информация хлестала отовсюду, неструктурированная, хаотичная, пугающая в своей доступности. Он выбрал один сайт – «Криминальная хроника. Дела прошлого».