Виктор Молотов – Проклятый Лекарь. Том 9 (страница 15)

— Ты не знаешь моего отца…

— Я знаю людей, — остановился, повернув её к себе. — И я вижу, как он на тебя смотрит. Даже сейчас, даже в ярости, в его глазах была забота. Страх за тебя. Это не ненависть, Анна. Это любовь, которая не знает, как себя выразить иначе.

Она смотрела на меня снизу вверх глазами, полными слёз, которым она упрямо не давала пролиться.

— Ты правда так думаешь?

— Я врач. Я умею читать людей лучше, чем они читают себя, — ответил я.

Маленькая ложь. Или большая правда, в зависимости от того, как посмотреть.

Мы дошли до небольшой комнаты для гостей, которую Ярк выделил для неё. Я открыл дверь и пропустил её внутрь.

Комната была скромной, но чистой. Спартанские условия для графской дочери, привыкшей к шёлковым простыням и персидским коврам.

Анна села на край кровати, сложив руки на коленях, и её поза была такой уязвимой, что я почувствовал укол чего-то похожего на нежность.

О, тьма. Нежность. Я становлюсь сентиментальным на старости лет. Тысяча лет жизни, и вот до чего дожил.

— Он меня разочаровал, — прошептала она. — Я думала… думала, что он поймёт. Когда-нибудь. Что он увидит тебя таким, каким вижу я.

— Он увидел некроманта, который увёл его дочь, — я сел рядом с ней. — Для него это достаточный повод для ярости. Дай ему время.

— А если он не изменит мнения?

— Тогда мы будем жить с этим, — я взял её за руку, чувствуя тепло её кожи. — Анна, послушай меня внимательно. Сейчас твоя главная задача не волноваться. Стресс в первом триместре может привести к повышению тонуса матки, к нарушению кровоснабжения плода.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло понимание.

— Ты беспокоишься о ребёнке.

— Я беспокоюсь о вас обоих.

Она положила руку на живот, тем инстинктивным жестом, который появляется у беременных женщин, словно защищая то, что растёт внутри.

— Я постараюсь, — сказала она тихо. — Ради него. Или неё.

— Вот и хорошо.

Я наклонился и поцеловал её в лоб, мягко, почти невесомо.

— А теперь отдыхай. Я скоро вернусь.

— Куда ты? — в её глазах мелькнуло беспокойство.

— По медицинским делам, — я улыбнулся как можно убедительнее. — Рутина. Ничего серьёзного.

— Святослав… — она поймала мою руку. — Будь осторожен.

— Всегда.

Я вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре остановился, прислонившись к стене.

Два процента Живы. Критический уровень, при котором любое серьёзное магическое усилие может отправить меня в нокаут. А впереди операция против Ордена, которая потребует всех моих сил.

Мне нужно было срочно пополнить запасы. И я знал только один способ сделать это. Спасти чью-то жизнь.

Чуть позже, в машине, я откинулся на заднее сиденье, прикрыв глаза и позволяя себе минуту слабости, которую никто не видел. Пока Сергей крутил руль.

Тело ощущалось странно, словно ватное, словно не совсем моё. Мышцы работали, сердце билось, лёгкие исправно качали воздух, но во всём этом была какая-то неуловимая неправильность. Как в машине, которая едет на последних каплях бензина, каждую секунду рискуя заглохнуть посреди дороги.

Два процента Живы. Если перевести на медицинский язык, это было похоже на гемоглобин в районе сорока граммов на литр (при норме в сто двадцать-сто шестьдесят). Тяжёлая анемия, при которой человек должен лежать пластом и молиться всем богам сразу. А я собирался провести сложную медицинскую манипуляцию.

Мать моя некромантка, во что я ввязался? Мне нужна была энергия. Срочно.

Проклятие работало просто: спаси жизнь, получи благодарность, а она уже конвертируется в Живу. Чем безнадёжнее случай, тем больше награда. Вытащить человека с того света, когда все уже махнули рукой, это процентов двадцать-тридцать, если повезёт.

Значит, нужен был безнадёжный случай.

Элитные клиники отпадали сразу. Там пациенты стабильны, обследованы вдоль и поперёк, под постоянным наблюдением лучших специалистов. Настоящие катастрофы случаются в других местах. Там, куда «Скорая» привозит жертв аварий, ножевых ранений, инфарктов. Там, где смерть ходит по коридорам, как дежурная медсестра, выбирая следующего клиента.

— Измени маршрут, — сказал я водителю, не открывая глаз. — Городская клиническая больница номер семь. Знаешь, где это?

— Так точно, — его голос был таким же безликим, как его машина.

— Приёмное отделение. Как можно быстрее.

Машина чуть ускорилась, и я почувствовал мягкое покачивание, когда мы перестроились в левый ряд.

Я достал из внутреннего кармана пальто Нюхля. Сейчас он был свёрнут в комок, экономя энергию, его кости казались мёртвыми и неподвижными.

— Просыпайся, — я легонько щёлкнул его по черепу. — Есть работа.

Костяшки зашевелились, разворачиваясь с тихим сухим шелестом. Крохотные зелёные огоньки вспыхнули в пустых глазницах, придавая маленькому скелету выражение сонной раздражённости. Нюхль потянулся, выгибая спину, как настоящая ящерица после долгого сна, и вопросительно уставился на меня.

— Когда приедем, тебе понадобится найти кое-что особенное, — объяснил я, поглаживая его по костяному хребту. — Мне нужен человек, который умрёт в ближайшие десять минут. Самый тяжёлый случай в больнице. Чем ближе к смерти, тем лучше. Можешь?

Нюхль утвердительно щёлкнул челюстями, издав звук, похожий на стук кастаньет. Чувствовать смерть, ощущать угасающую жизнь было его призванием. Для этого он и был создан.

— Шух-шух, — прозвучал он.

— Отлично. Как приедем, сразу за дело. Времени мало.

Он кивнул, насколько это было возможно для существа без шеи, и снова свернулся в комок, готовясь к работе.

Городская клиническая больница номер семь возвышалась серой громадой на окраине спального района, освещённая тусклым светом уличных фонарей и собственных окон.

Машина остановилась у входа в приёмное отделение, и я вышел, засунув Нюхля обратно в карман пальто.

— Жди здесь, — бросил я Сергею через приоткрытое окно. — Вернусь через час, может, меньше. Если понадоблюсь раньше, позвоню.

Он кивнул, не задавая вопросов.

Двери приёмного отделения раздвинулись передо мной, обдав запахом дезинфекции, пота и человеческого страдания.

Коридор был забит людьми: сидящими на жёстких пластиковых стульях вдоль стен, лежащими на каталках, стоящими в бесконечных очередях у окошек регистратуры. Старики с серыми лицами, молодые матери с кричащими детьми, подвыпившие мужики с разбитыми головами, женщина в углу, тихо плачущая в платок.

Типичная картина для городской больницы в вечернее время. Фабрика боли, работающая в три смены без выходных.

Я нашёл укромный угол за автоматом с кофе, который, судя по виду, не работал последние лет десять, и достал Нюхля.

— Ищи, — прошептал я, поднося его к уху, как будто проверял телефон. — Мне нужен тот, кто умрёт в ближайшие десять минут. Самый тяжёлый случай. Бегом.

Нюхль спрыгнул с моей ладони и исчез в тенях, просачиваясь сквозь щели между стенами и полом с ловкостью, которой позавидовал бы любой призрак. Его способность чувствовать угасающую жизнь была непревзойдённой, отточенной веками практики. Я доверял ему в таких делах больше, чем любому диагностическому оборудованию, любому МРТ или КТ.

Минута прошла. Я стоял у автомата, делая вид, что изучаю меню напитков.

Две минуты. Мимо прошла медсестра с каталкой, на которой лежал старик с кислородной маской.

Три минуты. Где-то в глубине коридора закричала женщина, и крик оборвался так же внезапно, как начался.

Нюхль вернулся, материализовавшись у моих ног из тени под автоматом. Его костяной хвост указывал вверх, на потолок, а передние лапки выстукивали по полу ритм, который я научился понимать за годы совместной работы. Второй этаж. Хирургическое отделение. Операционная номер два.

— Насколько плохо? — спросил я шёпотом.

Нюхль издал серию щелчков, которая в переводе на человеческий означала примерно «хуже некуда, уже почти на той стороне».

Идеально.