Виктор Молотов – Друид. Зимние травы (страница 22)

— Приезжайте ко мне лечиться.

Князь открыл глаза и выпрямился в кресле.

— Что, простите?

— У меня есть вода живого Истока, соляная пещера, зимний лес, гальваника и лучший старший лекарь в губернии, — сказал я. — А у вас сердце, которое я слышал своими руками. Не полгода, Пётр Илларионович. Полгода вам дали лекари, которые не умеют того, что умеем мы. Приезжайте, и я вам этот срок растяну, и не на месяц.

Он смотрел на меня и долго молчал.

— Почему в прошлый раз не сказали?

— А вот потому и не сказал, — ответил я. — В прошлый раз мы с вами торговались за тело вашего сына. Вы уступали, я забирал. И если бы я посреди этого торга предложил вам лечение, это была бы не забота, а взятка. Вы бы её так и услышали, и правильно бы сделали. Я не покупаю согласие людей их же здоровьем, ваше сиятельство. Это скверная сделка, и главное — она портит всё, что идёт после.

Радомирский долго барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Мне нельзя отсюда уезжать, — сказал он наконец. — У меня дом, дочери, хозяйство. И сын, которого вы мне привезли и который вилку держит через раз.

— Дом простоит. Дочери взрослые, а Верочка съездит с вами и заодно посмотрит губернию. Хозяйство ваш управляющий ведёт двадцать лет, я с ним говорил, он толковый, — я подался вперёд. — А Михаилу вы нужнее всего живым. Ему сейчас всё надо ставить с нуля: и лес, и имя, и дом. Учить его должны вы, а не я через письма за четыреста вёрст. Только на это нужно время, а времени вам лекари отвели полгода. Вот я и предлагаю купить у меня ещё немного.

— А если я всё равно умру у вас во флигеле? — спросил Радомирский. — Через месяц, через три. Вы подумали, как это будет выглядеть? Князь Радомирский умер в санатории безродного барона, который перед тем забрал у него сына.

— Подумал, — сказал я. — Выглядеть будет скверно, и первым это скажет ваш же управляющий. Поэтому поедете вы не тайно и не ночью, а открыто, с обозом и с двумя письмами. Первое напишете графу Бойкову, второе — в губернское дворянское собрание, и в обоих будет сказано, что вы отправляетесь на воды по своему решению и по совету врачей. Тогда, если случится худшее, у меня будет бумага, а у ваших дочерей не будет вопросов. Кроме того, я сына у вас не забирал. А про то, что мы сделали с вашим Михаилом, никто и никогда не узнает.

— Вы и это просчитали.

— Я это просчитываю каждый раз, когда ко мне ложится человек с именем. У меня как-то в санатории стало худо купцу первой гильдии, и я две недели после этого переписывался с его вдовой и с полицией. В итоге доказал, что проблема была в том, что он сам лечиться отказывался. Так что решать такие вопросы умею. Работа такая.

— И сколько это стоит?

— Нисколько. Мы с вами этот вопрос уже закрыли.

Князь встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна.

— Я подумаю.

— Думайте до середины января, — сказал я. — Потом я позвоню сам, и разговор будет короче. Подготовлю вам комнату, пришлю за вами и предупрежу старшего лекаря. Вам останется сесть в возок.

— Вы всегда так с людьми?

— Всегда, — сказал я. — Иначе они умирают, ваше сиятельство, а я этого не люблю.

Телефон в кабинете звонил долго и требовательно.

Князь снял трубку, послушал и протянул мне.

— Вас. Из Волгина.

Голос Астахова в трубке шёл через треск и четыреста вёрст, и всё равно я услышал в нём то, чего не слышал ни разу.

— Барон? Слава богам! Я вас третьи сутки ищу по всем губерниям.

— Говорите, Аркадий Аристархович.

— Три новости, и все — по одному делу, — он даже не стал спрашивать, могу ли я говорить. — Первая. Граф Озёров умер.

Я молча переложил трубку в другую руку.

Озёров. Человек, с которым я так долго враждовал. Тот, кто держал Лизу и её отца при себе. И ведь я его уже победил. Но что вдруг могло случиться?

— Когда он умер? — спросил я.

— Одиннадцать дней назад. Ночью во сне, в собственной постели. Ему было пятьдесят четыре, барон, и он был здоров как бык, я его в сентябре видел на торгах. Домашний лекарь причины не нашёл и записал сердечный удар, так как хоть что-то написать надо было, сами понимаете.

— Дальше, — попросил я.

— Дальше — завещание. Всё имущество, до последней десятины, отписано Игорю Станиславовичу Шатунову. Наследники обделены полностью. У покойного остались вдова и сын, и сыну по этой бумаге не досталось ни рубля.

— Завещание оспорят, — сказал я.

— Пробовали уже, барон. И вот вам третья новость, ради которой я вас и разыскивал по всем губерниям, — Астахов помолчал. — Титул и родовая фамилия переданы Шатунову высочайшим соизволением. Бумага пришла в губернию девять дней назад, я её видел своими глазами и держал в руках. Он теперь граф Озёров-Шатунов. Вы понимаете, что это значит?

Я понимал это даже слишком хорошо.

— Это значит, что подписывали не в губернии, — сказал я.

— Именно. Барон, такие бумаги идут через департамент герольдии и ложатся на стол в столице. Их подписывают раз в несколько лет и по большим случаям. Пресечение древнего рода, заслуги перед отечеством, война. А тут человека выпускают из сумасшедшего дома, и через месяц он — граф.

За окном белел холм с храмом, под которым остывала заглушенная нами жила, и разрозненные цифры в голове наконец начали сходиться.

Механизм, способный забрать человека без единой раны, я этой ночью раскапывал собственными руками. Чистые бумаги, к которым не придраться, я разглядывал в конторе Астахова в начале зимы. И вот теперь оба приёма сошлись в одном деле, за одиннадцать дней и с одной фамилией на всех документах.

Один раз такое бывает странностью, а два раза подряд — это уже почерк.

— Аркадий Аристархович, Шатунов не наследник.

— А кто же он?

— Он оплаченный, — сказал я. — Ему заплатили за работу, но не деньгами, а титулом. Готов поклясться, что это он убил Озёрова. А титул выкупили у его собственного сюзерена. Озёров и был ценой. И одновременно — целью.

В трубке стало тихо секунд на пять.

— Барон, — проговорил Астахов очень ровно. — Я в таких делах не участвую и вам не советую. Юридически перед нами безупречное завещание и высочайшая воля.

— Юридически, — согласился я. — Расскажите мне про обделённых. Вдова и сын, вы сказали. Сколько сыну?

— Двадцать два, — Астахов зашуршал бумагами. — Аркадий Николаевич. Учился в столице, в отца не пошёл ни лицом, ни характером, в делах губернии не участвовал никогда. Мать его слегла в день оглашения завещания и с тех пор не встаёт. Из имения их уже попросили, барон. Вежливо и с бумагой.

— Быстро работают.

— Очень быстро. И вот что я вам скажу как ваш юрист, а не как приятель, — голос в трубке стал суше. — Не лезьте. Полгода назад вы воевали с бароном, и это была драка на равных. Сегодня перед вами граф, у которого за спиной подпись из столицы. Он вас не вызовет на дуэль, барон. Он вас разорит по закону, и я ему в этом не помешаю, потому что закон будет на его стороне.

— Аркадий Аристархович, вы помните, за что я вам плачу?

— За то, чтобы я говорил вам неприятное первым. Вот я и сказал.

— Сказали, и я услышал. А теперь работаем по-юридически. Первое: поднимите мне всё по этому завещанию — кто составлял, кто свидетельствовал, у какого нотариуса легло. Второе: следите за обделёнными наследниками и за тем, что они намерены делать. Третье, и это особенно важно: опись имущества покойного графа. Мне нужно знать, не проходил ли по ней серебряный медальон с крышкой, старой работы, купленный банком на торгах лет пятнадцать назад.

— Медальон, — повторил Астахов. — Барон, у графа Озёрова три имения, и в описи будет тысяча предметов.

— Значит, тысяча. Ищите, Аркадий Аристархович. Это важнее завещания.

Я положил трубку и постоял у аппарата.

Медальон матери Елизаветы Павловны, серебряный, с пустой крышкой. Ушёл в банк последним, распродан по частям неизвестно кому. Павел Демьянович много лет служил личным лекарем у Озёрова, и место это граф посулил ему ещё до всех долгов.

Если эта вещь легла в графскую опись, то сегодня она принадлежит человеку, который убил моего отца.

— Плохие вести? — спросил князь за спиной.

— Рабочие, — сказал я. — Ваше сиятельство, велите закладывать. Я выезжаю до рассвета.

Прощались мы во дворе, и было ещё темно.

Михаил вышел в одном сюртуке без шапки и мороза, кажется, не замечал вовсе. За четыре дня он поправился до неузнаваемости: стоял прямо, ноги держали, и голос уже почти не хрипел.

Проклятье, смешно до жути… Но на белку он больше не походил!

— Значит, войлок раз в неделю, — повторил он. — И если горит, звоню сразу.