Виктор Молотов – Друид. Зимние травы (страница 19)

— Он сейчас у вас во дворе, — закончил я. — В повозке. Я его не привёл сразу нарочно, чтобы вы сперва услышали, а потом посмотрели. Если скажете уезжать, мы уедем сегодня же, и больше вы обо мне не услышите.

Радомирский обернулся, и лицо у него было белое.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали, барон? Вы сказали, что привезли мне самозванца. В теле моего сына.

— Я сказал, что привёз вам человека, которому больше некуда деться, в теле, из которого хозяин ушёл три года назад. Самозванцем он станет только в одном случае: если начнёт врать. Он врать не будет, я запретил.

— Вы запретили, — князь коротко рассмеялся. — Вы! А спросить меня?

— Спрашиваю сейчас.

Он прошёл к столу, взялся за спинку кресла и постоял так.

— Кто он? — спросил князь. — Имя.

— Имени не назову. Скажу другое: он мой родственник по прямой линии, старше меня. Отвечать за него я буду головой.

— Он знает моего сына?

— Нет.

— Значит, он не будет помнить ни одного дня из его жизни, — Радомирский поднял на меня глаза. — Ни первого коня, ни того, как мы с ним ездили в Нижний, ни как он мать хоронил. Ничего.

— Ничего, ваше сиятельство. Он будет помнить свою жизнь и не будет помнить его. И вам придётся смотреть на родное лицо и слышать чужие слова, и так каждый день.

— Каждый день, — повторил князь. — А дом? У меня прислуги двадцать два человека, и половина знает его с пелёнок. Нянька его жива, барон. Она его в этой самой комнате качала.

— Дом объяснится долгой болезнью, легко, потому что люди сами всё за вас додумают. После трёх лет беспамятства человек говорит иначе, ходит иначе и половину не помнит — это знает всякий, кто хоть раз видел тяжёлого больного. Опасна не прислуга, ваше сиятельство, а те, кто станет проверять нарочно.

— Такие найдутся.

— Найдутся непременно, и к этому мы приготовимся отдельно. Но сперва вам решать главное.

Он подошёл к окну и отодвинул штору. Внизу во дворе стояла моя повозка, и в приоткрытой дверце виднелась фигура в шубе.

Молчал он после этого очень долго, а я ждал и не торопил, потому что с такими решениями не торопят.

— Три года назад я похоронил сына, барон, — сказал Радомирский наконец, не оборачиваясь. — Внутри себя. Отпел его сам, в ту первую зиму, когда столичные разъехались и стало ясно, что чуда не будет. А тело кормил, потому что не мог иначе, — он опустил штору. — У меня три дочери. Наталья в Твери, у неё муж и своя фамилия. Софья хворает, замуж не пойдёт. Верочке шестнадцать, и её ждёт то же самое — замужество. Радомирские кончаются на мне, причём через полгода, потому что здоровье моё вы, полагаю, и сами видите.

— Вижу.

— Вы привезли мне не сына, — князь повернулся. — Вы привезли мне род. И я стар и достаточно измотан, чтобы взять то, что дают, и не торговаться. Ведите.

Михаила ввели в кабинет через четверть часа.

Он вошёл сам, отказавшись от руки, и прошёл через кабинет медленно, глядя себе под ноги, чтобы не запнуться, и уже посреди кабинета поднял голову.

Отец и сын смотрели друг на друга долго.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — сказал Михаил.

— Пётр Илларионович, — поправил князь. — При людях батюшка. Садитесь, вы едва стоите.

Землю он взял на другой день, в полдень.

Вывел его за конюшни, на край парка, где начинался княжеский лес, я сам. Гвоздев остался в доме, князь наблюдал с террасы издали, и это была его цена: смотреть он хотел лично.

— Помогать не буду, — предупредил я. — Ни силой, ни советом дальше первого раза. Земля должна признать тебя — меня она узнает сразу, и тогда всё насмарку. Понял?

— Понял, — Михаил стянул перчатки. — Что делать?

— То же, что делал всю прошлую жизнь. Ты же друид, ты это умел.

— Плохо умел, — он усмехнулся криво. — Ты не представляешь, как плохо. Батюшка мой, Сергей Николаевич, со мной толком и не поговорил ни разу. Это ты и сам знаешь. Откуда у меня силам взяться?

— Сейчас в тебе целая половина источника, которая три недели была лесом. Пробуй.

Он опустился на колени в снег, стянул с рук всё лишнее и положил обе ладони на мёрзлую землю.

Первые пять минут не происходило ровным счётом ничего.

Я стоял в пяти шагах, держал руки в карманах и молчал. Тяжелее всего было именно это, потому что я видел, где он делает не так, и с каждой минутой мне всё сильнее хотелось подойти и поправить. Но я не подошёл.

На седьмой минуте он начал ругаться сквозь зубы. На десятой замолчал уже совсем. А на двенадцатой над парком поднялся ветер, которого не было.

Снег с ближних елей пошёл вниз мягкими пластами, и деревья закачались все сразу — от края парка до дальней опушки — хотя воздух над нами стоял неподвижно. Под ладонями Михаила мёрзлая земля потемнела и осела на добрый вершок. И по всему лесу, до самого горизонта, прошёл низкий гул.

Михаил медленно поднял ко мне мокрое лицо.

По щекам у него текло, а он этого даже не замечал.

— Всеволод, — сказал он. — Всеволод, оно… оно меня слышит. Слышит, понимаешь? Я его зову, а оно поворачивается. Всё сразу. Оно тут никогда никого не слушало — никогда, я это чувствую, — а меня слушает!

— Не шуми. На террасе твой отец.

— Да плевать мне… — он осёкся, вытер лицо рукавом и попробовал встать. Ноги не держали. Я подошёл и поднял его за локоть.

— Поздравляю, — сказал я. — Теперь у тебя есть свой лес. С него же и обязанности начинаются, но об этом поговорим завтра.

— Какие обязанности?

— Те же, что у меня. Лес — не имущество и не украшение к усадьбе, он работник и едок одновременно. Ты его будешь кормить силой, а он тебя держать. Заболеет он — сляжешь и ты. Возьмёшь с него больше, чем дал, — он тебе этого не простит.

— Сева, — Михаил всё ещё держался за мой локоть. — А если я опять не потяну? Один раз уже не потянул. Целое баронство.

— Тогда напишешь мне, и я приеду, — сказал я. — Ты теперь не один, у тебя есть родня, которая в этом деле кое-что понимает. Пиши через Астахова, он мою почту ведёт. Либо звони напрямую.

Он стоял, держась за мой локоть, и смотрел на лес так, как смотрят на ребёнка, которого впервые взяли на руки.

А потом лицо у него разом переменилось.

Он выпрямился и медленно повернул голову вправо — туда, где за парком поднимался пологий холм с часовней на вершине.

— Погоди, — сказал он.

— Что?

— Там что-то есть.

Я развернулся к холму и открыл себя настежь. Земля под ногами отозвалась привычно: мёрзлый суглинок, спящие корни, нора мыши под снегом. Потянулся дальше, к самой часовне, прошёл вглубь, насколько хватало на чужой земле, и вернулся ни с чем.

Ни узла, ни закладки, ни малейшего тепла. Обычная спящая зимняя земля.

— Ничего там нет, — сказал я. — Я смотрел.

— Есть, — Михаил не сводил глаз с холма, и голос у него сел до шёпота. — Всеволод, я не знаю, почему ты не видишь. Оно там. И кажется, только что нас заметило.

Глава 9

Я смотрел на холм с храмом и не видел ровным счётом ничего.

Земля под ногами отзывалась честно и скучно. Мёрзлый суглинок, спящие корни, тонкая нитка воды на глубине трёх саженей. Я прошёл по склону чутьём дважды, снизу вверх и сверху вниз, и оба раза вернулся ни с чем.

— Миша. Опиши, что чувствуешь. Словами, как умеешь, — попросил я.

— Не умею я словами, — он морщился от натуги. — Оно как… Знаешь, будто в комнате кто-то стоит за спиной. Ты его не видишь, а спина знает. Вот у меня теперь вся эта земля вместо спины.

— Это что-то живое?