Виктор Молотов – Друид. Зимние травы (страница 18)

Михаил приподнялся на локтях с видимым усилием.

— Я уеду, — сказал он. — Всеволод, я уеду, ты только скажи куда.

— Помолчи, — я стоял у окна и смотрел на тёмный двор. — Дед, ему нужна своя земля. Не угол, не выделенная делянка. Своя, которая его признает.

— Своя, — подтвердил Валерьян. — И желательно поскорее. К солнцевороту.

И вот тут я рассмеялся коротко и невесело, потому что решение всё это время лежало у меня в кармане.

— Миша, — сказал я. — Собирайся. Поедешь домой.

— Куда?

— К отцу. У князя Радомирского своя усадьба, а при усадьбе земли, и леса там, по моим прикидкам, вёрст на пять в каждую сторону. И всё это, друг мой, теперь будет твоим по наследству. Но есть условие.

— Какое?

— К спиртному не подходить.

Михаил сглотнул, погрустнел. Но кивнул. Теперь сам понимал, чем такое заканчивается.

Выехали мы через двое суток, и всё это время ушло на то, чтобы поставить Мишу на ноги. Благо, пациент с искрой ждал, паразит до сих пор был сыт, и у нас оставалось время.

Ходить Миша учился заново с большим трудом. Тело слушалось через раз, ноги разъезжались, руки хватались за что попало, и один раз он рухнул поперёк коридора, уронив тумбочку. Лиза, надо отдать ей должное, работала с ним как с любым другим больным, почти без поблажек.

— Обопритесь на меня, Михаил Петрович. Правой сначала. Теперь левой.

— Я и сам могу.

— Можете. Вон, третью тумбочку уже уронили, — Лиза перехватила его поудобнее. — Михаил Петрович, а скажите-ка мне. Вы у меня из рук орехи брали. Слышали при этом всё, что я вам говорила по вечерам?

Михаил посмотрел на потолок с большим интересом.

— Кое-что, — признал он осторожно.

— Кое-что, — повторила Лиза. — Прекрасно. Значит, шагаем дальше, и не вздумайте у меня падать. Я вам эти орехи ещё припомню, у нас впереди уйма времени.

Перед самым отъездом Лиза перехватила меня во дворе у самой повозки.

— Возвращайся побыстрее, — сказала она. — Тут без тебя половина корпусов встанет, а вторая половина будет ходить и спрашивать, где барин.

— Девять-десять дней, если дороги не занесёт. Я оставил Сухомлину все распоряжения, а по лекарской части старший твой отец.

— Знаю, читала, — она помолчала и поправила мне воротник, хотя тот был в полном порядке. — Всеволод. Я третий день думаю про одно. Ты ведь и меня однажды из чего-то такого вытащил. Ночью, руками, когда все уже отсчитывали часы.

— Было дело.

— Так вот, я хочу, чтобы ты знал. Я не считаю это в порядке вещей, — Лиза застегнула мне верхнюю пуговицу и отступила на шаг. — Езжай. И вернись обратно целым, у меня на тебя записана целая тетрадь предписаний.

Гвоздев ходил за нами тенью и молчал.

Правды я ему не сказал, и он ничего не спросил. Просто смотрел, как человек, которого он три года держал своей силой, ест с ложки, ругается и учится ходить, и по лицу его нельзя было прочесть ничего. На вторые сутки он подошёл ко мне сам, у крыльца.

— Барон. Я обещал князю писать раз в месяц.

— Обещали. И пишите, я вам не помешаю.

— Я напишу, что Михаил Петрович пришёл в себя, ест, говорит и понемногу ходит, — Гвоздев смотрел мне прямо в глаза. — Это правда, и её я напишу. А про то, что это не Михаил Петрович, писать не стану, потому что доказать не смогу. А если его сиятельство поверит мне на слово, от такого известия и слечь может. Вот и весь мой доклад.

— Осип Тарасович, вы хороший человек.

— Я осторожный, барон. Это не одно и то же, но иногда сходится.

Дорога заняла четыре дня, и всё это время я его учил по системе, потому что вводить нового человека в чужой дом — это ровно та же работа, что вводить управляющего в незнакомое хозяйство. Сперва люди в доме, потом заведённые порядки, а под конец — легенда.

— Отца зовут Пётр Илларионович. Обращаешься «отец», при посторонних «батюшка». Сестёр три: старшая Наталья, замужем, живёт в Твери. Средняя Софья, здесь. Младшая Верочка, шестнадцать лет, при матери… при покойной матери — она умерла за год до твоего сна.

— Сева, у меня голова треснет.

— Треснет — зашьём. Дальше. Ты три года лежал без памяти. Что помнишь до этого?

— Ничего я не помню, — огрызнулся Михаил и отвернулся к окну.

— Неверный ответ. Правильный: помнишь детство, помнишь дом, помнишь лица, а последний год перед болезнью помнишь урывками, потому что болезнь начиналась постепенно. Так говорят все, кто выходит из долгого беспамятства, и никто в доме не удивится. Дальше. За столом князь сидит во главе, ты по правую руку. Вилку берёшь левой рукой, нож правой, и не перекладываешь.

— Я какое-то время успел пожить бароном, Сева, — оскорбился Михаил. — И знаю, как вилку держать.

— Ты знал. А эти руки не знают, они три года лежали. Вчера ты кружку уронил дважды. Возьми ложку и покажи мне, как ты будешь есть суп при отце и сёстрах.

Он взял ложку, поднял её к губам, и рука на середине пути дрогнула так, что с ложки полетело бы всё.

— Вот об этом я и говорю, — сказал я. — Значит, первые недели ешь только то, что не прольёшь. И садись всегда так, чтобы правый локоть имел опору.

— А если спросят про то, чего я не знаю?

— Молчишь и хмуришься. Ты больной, тебе можно. Повтори, как зовут младшую сестру.

— Софья.

— Верочка. Софья средняя.

— Да отстань ты от меня! — он хлопнул ладонью по колену, и удар вышел сильный. — Всеволод, я тебе не приказчик, чтоб меня по бумажке натаскивать! Я в этом теле третий день! Вчера вон ложку мимо рта носил!

Я замолчал и дал ему подышать в тишине.

За окном тянулся серый лес, и Грач впереди щёлкал вожжами.

— Хорошо, — сказал я через версту. — Тогда объясни мне по-человечески, чего ты на самом деле боишься.

Михаил молчал после этого, наверное, добрую версту пути.

— Он же меня увидит, — наконец проговорил бывший Пушок, и голос у него сел. — Отец этот. Он три года над телом сидел, каждое утро приходил. И это лицо знает лучше, чем я своё старое. Я войду, он посмотрит и всё поймёт в первую секунду. И что тогда, Всеволод? Меня в кандалы? В лечебницу, как этого твоего Шатунова?

— Не поймёт.

— Поймёт!

— Не поймёт, потому что я скажу ему сам, — ответил я. — До того, как он на тебя посмотрит.

Он повернулся ко мне так резко, что чуть не свалился с сиденья.

— Ты что, спятил?

— Я дал ему слово. Дословно: если в этом теле кто-то откроет глаза, это будет не ваш сын, и вы узнаете первым. От меня, — я поправил полость на коленях. — Миша, запомни одну вещь, она тебе в новой жизни пригодится. Врать выгодно один раз. А потом всю жизнь платишь проценты по этой лжи, и проценты растут. Я скажу правду, и дальше он будет решать сам.

— А если он меня выгонит?

— Тогда мы развернёмся и поедем домой, и я буду думать дальше. Но выгонять он тебя не станет.

— Почему?

— Потому что у него три дочери и один сын, — сказал я. — А род продолжают по мужской линии.

Пётр Илларионович Радомирский слушал меня, стоя у окна кабинета, спиной ко мне.

Говорил я двадцать минут и не смягчил ничего. Про то, что тело его сына почти неделю назад открыло глаза. Про то, что в этом теле теперь другой человек, взрослый мужчина, дворянин из моего рода, попавший в беду, от которой не спасают ни деньги, ни лекари. Про то, что настоящий Михаил Петрович в это тело не вернётся никогда, потому что вернуться ему неоткуда, и это я говорил ему ещё в прошлый приезд.

Князь за все двадцать минут не перебил меня ни разу.