Виктор Михайлов – Стражи Студеного моря (страница 15)
— Ты чего смеешься? — не получив ответа, переспросил Федя.
— Так, своим мыслям, — примиряюще сказал Нагорный.
В это время, меняя курс, «Вьюга» легла на борт, и матросов швырнуло к двери. Затаив дыхание, они наблюдали за тем, как медленно выравнивался корабль.
— Что, Федя, небось от страха душа закатилась в пятки? — спросил матрос Лаушкин.
— На море всякое бывает, — с видом бывалого моряка ответил Тулупов. — Мне вот один мичман рассказывал: есть такие моря, где вода от соли тяжелее железа. Якорь бросят, а он не тонет. Второй бросят — тоже не тонет! Кругом акулы так и шныряют, а боцман кричит: «Чего, салаги, смотрите?! А ну, бросайтесь в море топить якоря!»
— Ты же сказал, Федя, в море акулы, — напомнил, сдерживая улыбку, Нагорный.
— Ничего не поделаешь — служба! — ответил Федя. — Боцман приказывает — выполняй!
— Ну, ну, трави, Федя, через клюз помалу! — подмигнув Андрею, Сказал Лаушкин: он был любителем морских словечек.
Снова удар большой волны пришелся по борту, и их швырнуло к двери, ведущей на ют.
Нагорный подумал о том, что наверху сейчас волны врываются на полубак до самого волнореза… Почему-то, думая о волне, в поисках сравнений Андрей представлял себе оркестровую раковину в городском парке. Эта раковина, где по выходным дням играл духовой оркестр, была удивительно похожа на большую взметнувшуюся волну.
Размышления Нагорного прервал боцман. Ясачный, ступая медленно, вразвалку, неслышно подошел к ним. Взял из рук Андрея кранец, придирчиво проверил оплетку, затем, окинув взглядом матросов, приказал:
— Комендор Нагорный, впередсмотрящим! Заступите на вахту в первую смену! Одежда штормовая!
Повторив приказание, Нагорный спустился в кубрик, натянул стеганые брюки, резиновые сапоги, теплую с капюшоном куртку и поднялся на полубак.
Ветер гнал большую океанскую волну. Высоко вздымаясь, волна ударялась о нос корабля и в еще неутраченном порыве разбивалась о волнорез, обдавая пушку и надстройки полубака стывшими на лету брызгами. Всматриваясь в едва различимую линию горизонта, Нагорный держался за штормовой леер. Каждый новый пенистый вал с грохотом и свистом обрушивался на полубак, потом медленно откатывался назад, стекал через шпигаты и вновь с еще большей яростью бросался на корабль.
По колени в воде, обледенев на ветру, Нагорный нес вахту. Его брови заиндевели, над форштевнем вздымался новый вал, он инстинктивно закрывал глаза, и удар волны вызывал зримое ощущение яркой вспышки. После очередного, захватившего дыхание удара он открыл глаза и увидел среди мятущихся волн и косматых облаков мелькнувший красный огонек.
«Почудилось», — подумал Нагорный, но в это мгновение огонек вновь вспыхнул, и новый вал ледяной воды обрушился на комендора, увлекая его за собой. Андрей покатился по палубе, перелетел через волнорез и ударился о пушку. Вскочив, он вцепился руками в гриб вентиляционной шахты и уже движимый одним чувством долга крикнул:
— Слева пять вижу красный огонь!..
В этот день дрифтерный сейнер «Вайгач», приписанный к моторно-рыболовецкой станции порта Георгий, вышел в море на разведку рыбы.
В четырнадцать часов радист сейнера поднялся в ходовую рубку и передал капитану штормовое предостережение:
«…Через пять-шесть часов в семьдесят четвертом районе ожидается усиление северо-западного ветра до шести-семи баллов».
Капитан рыболовецкого судна Михаил Григорьевич Вергун был маленький, щупленький человек с морщинистым, задубенелым от лютых ветров лицом. Самым примечательным в его внешности были глаза — ярко-голубые, по-детски чистые.
Вергун прочитал радиограмму и склонился над штурманским столом. Несколько минут он стоял молча, внимательно изучая карту, потом ткнул пальцем в район Гончаковки и сказал штурману:
— Переждем. Определяйся, Кузьмич.
Александр Кузьмич Плицын — молодой моряк, только в прошлом году окончивший Мурманское мореходное училище, уже научился понимать немногословную речь своего капитана.
Вергун решил переждать шторм в спокойных водах губы Тюленьей, около Гончаковки.
Штурман взял несколько пеленгов на ближние мысы, определил свое место на карте и проложил курс.
«Вайгач» развернулся и пошел к Тюленьей.
Немного погодя в рубку явился помощник капитана Щелкунов. Он долго стоял, мялся и наконец решился:
— Михаил Григорьевич, идешь в Гончаковку?
— Знаешь, чего спрашиваешь? — проворчал Вергун. Его все больше начинало беспокоить море. Он выходил на мостик, пытливо всматривался в потемневшее небо.
— Может, сойдем на берег? — начал Щелкунов.
— Это еще зачем?!
Вергун отлично знал, что в Гончаковке помощник пополнял свои запасы спирта.
— Хлеба свежего возьмем, наш почерствел, команда ругается, — нашелся помощник.
— На рейде встанем, — отрезал Вергун.
Щелкунов повздыхал и спустился вниз. Это был высокий человек, с округлыми опущенными плечами, впалой грудью и маленьким, но выдающимся вперед животиком. Прохор Степанович носил бородку клинышком и длинные, свисающие книзу усы. Если помощник был кому-то нужен, его можно было найти по устоявшемуся запаху спирта. Щелкунов объяснял этот запах хронической зубной болью. Мучавший зуб успокаивался лишь тогда, когда в дупле лежала ватка, смоченная спиртом. Правда, однажды матрос красил с плотика корпус сейнера и, заглянув в иллюминатор, увидел, как помощник вошел к себе в каюту, запер дверь, налил граненый стаканчик спирту, осушил его залпом и, крякнув, закатил от восторга глаза. Очевидцу вскоре пришлось уйти с сейнера «по собственному желанию»: Щелкунов донял его мелкими и злыми придирками. Характер у Прохора Степановича был скверный, и если Вергун терпел его на сейнере, то только потому, что Щелкунов слыл большим мастером по засолу сельди и, как рачительный хозяин, берег шкиперское имущество и рыболовную снасть.
Было безветренно. Словно предчувствуя шторм, над морем с беспокойным криком носились чайки.
Остров Клюев уже маячил на горизонте, когда подули первые сильные порывы ветра.
Передвинув ручку машинного телеграфа на «Самый полный», Вергун снял крышку переговорника:
— Тима, прибавь обороты.
Помощник механика Тима в этом плавании был за старшего. Механик выдавал замуж дочку и, получив по этому случаю отпуск, выехал в Кандалакшу.
Насвистывая, Тима пошел к тахометру. Он всегда свистел, когда в машинном отделении отсутствовал старший. Механик говорил, что у них, он сам был из Колы, свистунов загоняют в бутылку.
Стрелка тахометра приплясывала на красной черте, показывая предельное число оборотов для видавшего виды двигателя.
Моторист вытирал шваброй пайолы, забрызганные дизельным топливом, поэтому такие скользкие, что ходить по ним можно было лишь с большим трудом.
Первый же порыв шквала обрушился на «Вайгач», идущий бортом к волне, с такой силой, что моторист, пытаясь удержать равновесие, словно взяв старт на гаревой дорожке, рванулся вперед и сбил с ног механика. Тима упал и ударился затылком о кожух мотора.
Когда моторист поднялся, сплевывая кровь и ощупывая разбитую десну, он увидел, что механик пострадал еще больше. С трудом подхватив Тиму под мышки, моторист оттащил его на рундук с ветошью.
В это время все, что было плохо закреплено, сорвалось со своих мест и с грохотом носилось по машинному отделению от одного борта к другому.
Плеснув воды в лицо Тимы, моторист решил, что уже оказал первую помощь, и бросился к дизелю, издавшему несколько подозрительных, чихающих звуков.
Трудно приходилось и рулевому у штурвала.
«Вайгач» шел без груза. Судно сидело мелко, его высокие борта, подставленные ветру, имели большую парусность. Каждый порыв шквала клал сейнер почти бортом на волны.
— Ну-кась! — сказал Вергун и, отодвинув рулевого, встал сам у штурвала.
Открылся огонь маячного знака, установленного у входа в губу Тюленью. Борясь со шквалом, «Вайгач» начал разворачиваться на огонь. И тут Вергун почувствовал, что судно не слушается руля.
Сквозь рев и свист ветра он сразу расслышал, что двигатель не работает.
Еще не зная того, что случилось в машинном отделении, Вергун вынул пробку переговорной трубы и спокойно спросил:
— Тима, что у тебя там?
Не услышав ответа, Вергун передал штурвал рулевому и полез в машинное отделение. Здесь горела тусклая лампочка аварийного освещения. С трудом передвигаясь по скользким пайолам, Вергун добрался до рундука с ветошью, где лежал механик. На губах Тимы выступила пена, он был без сознания.
— Что с ним? — спросил Вергун моториста, пытавшегося запустить двигатель, но в это время его швырнуло в сторону. Не удержавшись на ногах, Вергун упал и при этом больно ударился о стрингер. Он понял, что нечто подобное произошло и с Тимой.
Генератор на судне работал от дизеля. При остановке двигателя энергия для освещения судна и питания рации бралась от аккумулятора.
С тревогой взглянув на аварийную лампочку, горевшую все слабее и слабее, капитан быстро оценил сложившуюся обстановку.
— Двигатель в строй! — бросил Вергун мотористу и быстро поднялся в штурманскую рубку. Отправив Плицына в машинное отделение с аптечкой, он приказал радисту:
— Передайте: терпим бедствие! Координаты…
— Аварийное питание село, Михаил Григорьевич, рация не работает, — доложил радист.
Пятый час дрейфовал «Вайгач» на юго-восток. Шторм усиливался. Все попытки завести двигатель ни к чему не привели. Возле ставшей бесполезной рации сидел радист и в отчаянии грыз ногти. Штурман в своей рубке при скупом свете свечи определял направление и скорость дрейфа. Вергун сам стоял у штурвала. Через равные промежутки времени помощник стрелял из сигнального пистолета. Красные и зеленые ракеты взлетали в небо и тут же гасли на шквальном ветру.