Виктор Лопатников – Ордин-Нащокин. Опередивший время (страница 53)

Еще более сложными выглядели оставшиеся за пределами Андрусовского перемирия внутренние национально-религиозные проблемы Украины. Положение, какое складывалось тогда, воссоздает В. О. Ключевский: «Ляхи и русские, русские и евреи, католики и униаты, униаты и православные, братства и архиереи, шляхта и поспольство, поспольство и казачество, казачество и мещанство, реестровые казаки и вольная голота, городовое казачество и Запорожье, казацкая старшина и казацкая чернь, наконец, казацкий гетман и казацкий старшина — все эти общественные силы, сталкиваясь и путаясь в своих отношениях, попарно враждовали между собой, и все эти парные вражды, еще скрытые или уже вскрывшиеся, переплетаясь, затягивали жизнь Малороссии в такой сложный узел, распутать который не мог ни один государственный ум ни в Варшаве, ни в Киеве»[57].

Выработать в этих условиях систему действенных военно-политических мер, определить «формулу успеха» выглядело задачей со многими неизвестными. Всякие радикальные действия и даже поспешные заявления таили в себе опасность возобновления войны. Была необходима тонкая дальновидная дипломатическая работа, однако руки у главного переговорщика оказались связанными. Вопрос, как далее Московии вести политику в отношении Правобережья Украины, где оставалось православное население, которое не желало находиться под польской юрисдикцией, приобретал все более острое звучание. В церковных и светских кругах Правобережья возобладало суждение о «брошенности», об отказе Руси «на веки вечные» от покровительства и защиты братьев по вере. Многочисленные эмиссары, известные и не очень, зачастили в Москву. Играя на религиозных чувствах самодержца, они всячески настраивали его на необходимость продолжения, чего бы это ни стоило, «освободительной миссии» на Украине. Воздействие на царя осуществлялось разными путями и средствами. Однако главной фигурой, стоявшей на их пути, разрушителем их надежд и планов выступал не кто иной, как боярин Ордин-Нащокин. Поэтому делалось всё для того, чтобы бросить тень на его «предательские» идеи в отношении дальнейшей политики Московии, выискивались поводы для того, чтобы скомпрометировать его лично.

Оппозиция Нащокину в правящем эшелоне стала набирать силу. Подозрения, внушаемые царю, сводились к тому, что, возглавив Посольский приказ, ближний боярин стал слишком много брать на себя, проявлять в делах излишнюю самостоятельность, пренебрегая царской и думской волей. Стали звучать требования расследовать его предыдущую деятельность, а в том, что касается дальнейшего продолжения дел с поляками, либо заменить его другим, либо взять под надежный контроль переговоры, которые он вел. Помимо всего прочего он стал в глазах придворных, а потом и самого царя воплощением раздражавших их качеств и взглядов.

Взгляды Ордина-Нащокина, его дерзкое поведение по меркам того времени действительно выглядели вызывающими, а когда он оказался на вершине власти, возможность их осуществления стала особенно беспокоить большинство царского окружения. Прежде он действительно иногда давал поводы для нападок на себя. В ходе отчетов перед Боярской думой о его поездках и переговорах с поляками в Варшаве его «пропесочивали» за то, что он брал на себя слишком много, отклоняясь от данных ему инструкций. При этом никто не хотел слышать и знать о том, что условия для продуктивных, успешных переговоров возможны только тогда, когда есть место диалогу или, если угодно, торгу, когда обе стороны способны слышать друг друга. В ходе переговоров возникают идеи, от обсуждения которых нельзя уклониться даже тогда, когда речь заходит о на первый взгляд неприемлемых для одной из сторон подходах, вариантах решения проблем. Здесь политическое маневрирование, взаимные поиски компромисса, умение вести полемику выступают важнейшим инструментом. Тем не менее Нащокин, зная, с кем имеет дело, предпочитал в таких случаях притворно каяться, признавал свои «прегрешения», брал на себя вину за превышение данных ему полномочий.

Более, чем кто-либо, он знал реальное положение дел, прагматически оценивал ситуацию, какая сложилась к тому времени на Украине. По его убеждению, на Правобережье католицизм, польский костел занял господствующее положение. Территория и население подверглись колонизации, и польская шляхта уже прочно вросла в украинскую землю, что обрекало на неуспех все попытки немедленно изменить положение дел в пользу православия и присоединения к Московии. К тому же состояние хозяйства этой части Украины не сулило ни теперь, ни в будущем экономических выгод, а стало бы лишь обузой для Руси, и без того истощенной проблемами. Гораздо ценнее было бы, по мнению Нащокина, замирение с поляками на вечных основаниях, перевод двусторонних отношений между двумя славянскими народами в русло равноправного союза. Но эта точка зрения не встречала поддержки ни на Руси, ни на Украине, ни в Польше, где искренних сторонников такого союза было еще меньше, чем в Московии. Не поддерживал ее и ближайший советник царя по украинским вопросам Артамон Матвеев.

Трудности и козни завистников сопровождали Ордина-Нащокина на всем протяжении его государственной деятельности. Но бесповоротно отношение царя к нему изменилось, по всей вероятности, после его отказа представлять интересы Москвы в торге за польский престол в 1669 году. Тогда, напомним, глава Посольского приказа пошел наперекор воле царя и в Варшаву не поехал. Суть дела состояла не только в ослушании «преданного холопа». Смелость, дальновидность, резкость суждений дипломата стали раздражать Алексея Михайловича. К тому же скудость собственных представлений о способах решения стоящих перед государством проблем все более и более выводила царя из равновесия. За этим он видел умаление собственной власти, вторжение в незыблемость его единоначалия. Проще было пожертвовать Нащокиным, тем самым «бросив кость» назойливой оппозиции, а заодно и избавившись от чересчур напористого помощника.

К тому времени вокруг персоны царя образовался тесный круг общения, в котором мнения и суждения Ордина-Нащокина опровергались людьми, чей вес при дворе стал преобладающим. Такой исключительно весомой фигурой с некоторых пор все более и более становился Артамон Сергеевич Матвеев. Свобода общения с царем давала повод вольному или невольному вмешательству Матвеева в дела государственной важности. Однажды побывав на Украине, Матвеев под влиянием Богдана Хмельницкого стал последовательным сторонником «прицепления ветви к приличному корню», покровительства Московии православному народу Украины, что обернулось вторжением туда русских войск. Теперь, два десятилетия спустя, его идеи военного вмешательства в украинские дела, некогда положенные в основу государственной политики, вновь обрели весомость. Там, на Украине, к началу 1670-х годов еще более оживились силы, видевшие в Матвееве покровителя, «своего человека» в московских коридорах власти, способного заставить царя действовать в их интересах.

Положение Матвеева при дворе упрочилось еще больше, когда ему в начале 1671 года удалось выдать за царя свою воспитанницу Наталью Нарышкину. Девятнадцатилетняя девушка, жившая в его доме в силу невесть каких обстоятельств, оказалась в нужное время в нужном месте — овдовевший царь оказался без наследников мужского пола (единственный выживший сын Иван был некрепок и телом, и умом). С подачи Матвеева царь провел смотр невест, на котором победу одержала, конечно же, креатура его любимца. Судя подошедшим до нас описаниям, Наталья Кирилловна была девицей веселой, привлекательной, раскованной. Уже будучи царицей, она не отличалась особой строгостью нравов, что легло в основу предположения, что истинным отцом Петра Алексеевича был не царь, а кто-то другой. После ее свадьбы с царем и рождения ровно через год наследника Матвеев стал особенно близок к Алексею Михайловичу. Уже не довольствуясь положением царского друга, он возжелал высоких должностей в аппарате власти — в первую очередь места главы Посольского приказа, которое занимал упрямый, несговорчивый Ордин-Нащокин. Несмотря на все препятствия, он продолжал стремиться к заключению польско-русского союза, способного противостоять агрессивным устремлениям Швеции и Турции.

В феврале 1671 года, когда в Москву собралось польское посольство во главе с Яном Гнинским, Нащокин согласно договоренности с польской стороной должен был выехать в Варшаву. В посвященном этой теме письме царю он повторял все те же аргументы: необходимо подчинить православное духовенство Украины московскому патриарху, вести переговоры как с Польшей, так и с Турцией и «цесарцами», то есть Габсбургской империей. В этом письме он снова поднял болезненную тему возвращения Киева полякам, что было ошибкой, но вряд ли сыграло решающую роль — вероятно, к тому времени царь уже принял решение о дальнейшей судьбе дипломата. Свой вклад в это внес и упомянутый донос гетмана Многогрешного, которого царь в своем письме похвалил за бдительность. Шляхтича Лубенко, служившего у Ордина-Нащокина, били кнутом и сослали в Сибирь, а дальнейшее следствие по делу поручили не кому иному, как Артамону Матвееву. Несомненно, тот постарался собрать как можно больше материалов, порочащих своего конкурента, и добиться его отставки.