Виктор Лопатников – Ордин-Нащокин. Опередивший время (страница 35)

Меркантильные мотивы, по которым Котошихин пошел на сделку с совестью, вероятно, могли иметь место. Однако были причины другого характера, из-за которых он стал диссидентом. Позднейшие исследования открыли нечто существенное, имевшее место в его судьбе. Решающее влияние на умонастроения и поведение Котошихина мог оказать факт унизительного наказания, которому он был подвергнут. В переписанный им текст одного важного документа вкралась ошибка: оказалось пропущенным слово «великий» в словосочетании «великий государь», из-за чего к виновнику была применена жестокая мера наказания — публичная порка. Не столько физическая, сколько моральная травма не прошла без последствий для человека, который имел вес и авторитет в высшем чиновном сообществе. Из других источников явствует, что причиной такого поступка были имущественные проблемы, порожденные преступным захватом принадлежавшей ему и семье собственности в пору, когда он находился за границей.

Какими бы мотивами ни руководствовался Котошихин, принимая решение не возвращаться на родину, написанный им труд открывал в нем личность неординарную, глубоко мыслящую. Он выступает не только как зоркий наблюдатель, бытописатель, но и как аналитик, стремящийся вникнуть в коренные причины нестроения государственной жизни. Последовательно, шаг за шагом, он воспроизводит панораму государственного жизнеустройства, традиций, по которым выстраивалась властная вертикаль сверху донизу, ритуалы, предписывающие порядок поведения подданных везде, где присутствовала царствующая особа, вплоть до дворцовых покоев и опочивальни царя. Содержание некоторых глав позволяет судить о том, насколько Котошихин был вхож в высшие сферы, проявляя осведомленность в тонкостях отношений внутри правящей элиты. В повествовательной манере автор описывает расклад влиятельных сил, структуру, функциональные обязанности органов власти, высоту положения одних представителей придворных кланов по отношению к другим. Воссоздавая атмосферу преклонения, поклонения царственной особе, Котошихин вместе с тем обнажает подлинную суть закулисной жизни двора.

В сочинении излагается немало эпизодов, зарисовок, характеристик, проливающих свет на то, носителями каких ущербных качеств, недостатков выступали люди, с которыми ему приходилось иметь дело: «Российского государства люди породой своей спесивы и необычайны ко всякому делу, понеже в государстве своем научения никакого доброго не имеют и не приемлют спесивства и бесстыдства, и ненависти и неправды; и ненаучением своим говорят многие речи к противности… а потом в тех своих словах временем запрутся и превращают в иные мысли; а что они от каких слов говоря запираются и тое вину возлагают на переводчиков, будто изменою толмачат»[28]. Характерно авторское обращение, которое содержится в тексте: «Благоразумный читатель! Чтучи сего писания, не удивляйся. Правда есть тому всему; поняже для науки и обычая в иные государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веры и обычаи, и вольность благую, начали свою веру отменять, а пристав к иным по возвращении к делам своим и к сородичам никакого бы попечения не имели и не мыслили»[29].

При этом Котошихин воспроизводит известную практику «железного занавеса», по существу аналогичную той, что имела место в недавний период российской истории. Для советского гражданина любая возможность поездки за границу становилась событием. Этому предшествовал ряд процедур: собеседований, проверок, подтверждений, гарантий со стороны поручителей. Невозвращение из-за рубежа воспринималось как измена, последствия которой испытывали на себе родственники и сослуживцы того, кто стал «невозвращенцем». О том же писал Котошихин: «И о поездке московских людей, кроме тех, которые посылаются по указу царскому и для торговли с проезжими, ни для каких дел ехати никому не позволено. А хотя торговые люди ездят для торговли в иные государства и по них познатных нарочитых людях собирают поручные подписи, за крепкими поруками, что им с товарами своими и с животами в иных государствах не остатися, а возвратится назад совсем. А который бы человек, князь или боярин, или кто-нибудь дела в иное государство без ведомости не бив челом государю, и такому б человеку за такое дело поставлено было в измену»[30].

Беглый подьячий Посольского приказа не вдавался в причины «рабского состояния» своих сограждан, но это делали другие, большей частью зарубежные, авторы. Так, Паисий Лигарид, митрополит Газы, долго гостивший у Алексея Михайловича, считал «корнями духовного недуга», «общей пагубой», «злом» то, «что нет народных училищ и библиотек. Если бы меня спросили, какие столпы церкви и государства, я бы отвечал: во-первых, училища, во-вторых, училища, в-третьих, училища»[31]. По этому поводу в 1668 году всерьез заговорили о необходимости создания первого на Р^си учебного заведения, однако открытие Славяно-греко-латинской академии в Москве состоялось только спустя 15 лет, — в 1682 году, уже в царствование Федора Алексеевича.

1613 год, положив начало правлению новой династии Романовых, не означал, однако, окончания «смутного лихолетья». Оно на протяжении десятилетий давало о себе знать в нарушении социальных связей, в расстройстве управления, в выдвижении руководящих кадров. Необразованность, ограниченность, отсутствие новаторских подходов к развитию страны были характерны для правящей элиты того времени. Результатом стало то, что Ордин-Нащокин называл «скудостью в государственных мужах». Противостояние боярских кланов усугубляло проблемы так и не окрепших со времен Смуты государственных структур. Им недоставало устойчивости, стабильности. Обеспечить преемственность в воспроизводстве людей, приспособленных к управленческой работе, не удавалось. «Бунташные» настроения, вспышки народного гнева питало не только непомерное налоговое бремя, но и недальновидное, сумбурное, некомпетентное правление.

Боярские кланы распределяли между собой ключевые управленческие структуры — приказы. Занимая высокие посты, знатные бояре не утруждали себя повседневной государственной работой, передоверяя решение вопросов сосредоточенному в приказах чиновному аппарату. Такой порядок предопределял бюрократию как основу системы, перестроить которую не удалось ни тогда, ни в последующие столетия. «Крапивное семя» бюрократии, способное «в посмех поставить» распоряжение самого царя, во многом предопределяло управленческие возможности власти. Наиболее полно это воплощалось в облике приказных дьяков — высшей бюрократической элиты. В ходу была поговорка: «Как пометил дьяк, то и делу быть так». В трудоемком, болезненном для самодержавной власти процессе принятия решений существенную роль играла ставка на правильный, безошибочный выбор таких людей. Именно способности, опыт чиновника служили ресурсом, важным направляющим средством, позволяющим в какой-то мере предупреждать или исправлять ошибки некомпетентного начальствующего лица. Состав, организация деятельности, функциональные обязанности приказных структур, качество подготавливаемых ими документов, в свою очередь, зависели от конкретных людей, от того, какими знаниями и опытом они обладали.

О бюрократических уловках чиновников, составлявших отчеты царю о проходивших с иностранцами переговорах, Котошихин пишет: «И те все речи, которые говорены и не говорили, пишут они в статейных своих списках не против того как говорено, прекрасно и разумно, выставляючи свой разум на обманство, через чтоб доставить у царя себе честь и жалование большое; и не срамляются того творити, понеже царю о том, кто на них может о таком деле объявить?»[32] Целью подтасовок и фальсификаций было не только стремление выслужиться, но и желание поквитаться с конкурентами — но в результате страдали дело и люди, кто верой и правдой служил государевым интересам. Одним из тех, кто подвергался подобной травле и в конечном счете стал ее жертвой, как мы уже знаем, был Ордин-Нащокин.

«Младенческие» представления о государственности, их наивный характер продолжали господствовать в мировосприятии родовитой элиты. Управление брало свое начало в племенной иерархии, где старшинство, функции и достоинства распределялись по происхождению, «по отечеству». Не служба и личные качества, а родство, «отчинное старшинство», некогда приобретенное предками за заслуги, смысл и значение которых во многом были забыты или утрачены, выступало основой для закрепления превосходства над другими. «У московитян, — отмечали иностранцы, — знаменитость рода ценится выше справедливости», хотя при этом говорилось, что «высота положения определяется государевым оком и разумением». На деле происхождение, родовитость почти всегда определяли назначение на государственную должность. Древность рода и брачные союзы — два непременных условия, дававшие право занять высокое место при монархе.

Сначала свернутые в рулоны свитки-столбцы, а позднее «разрядные книги» были документальными свидетельствами, по которым вычислялась древность рода, и на этой основе представителю потомственной знати отдавался приоритет при замещении «служилых мест». Это своеобразные «табели о рангах», некогда отображавшие высоту положения предков, теперь, при новой династии, открыли дорогу местничеству. Его суть состояла в том, чтобы заново сверить и «застолбить» место человека во властной иерархии, а тем самым и его право доминировать в государственной жизни. От чиновников, помимо прочего, требовалось в присутствии вышестоящих лиц, в первую очередь царя, отслеживать, чтобы приглашенные размещались «по породе своей, а не по службе».