Виктор Кудрявцев – Который час в Каире (страница 25)

Узнав о содержании полученной телеграммы, Дизраэли не скрыл, что английское правительство готово приобрести продававшиеся акции. Лондону вдруг предоставлялась возможность получить контроль над Суэцким каналом! Причем не затрачивая на достижение столь важной цели больших усилий. Английскому правительству предстояло лишь уплатить за акции. И все!

— Сколько он хочет? — спросил Дизраэли.

Ротшильд ничего не знал о сумме, запрошенной хедивом. Тогда было решено отправить в Париж еще одну телеграмму. И вместе со своим высоким гостем он стал ожидать ответа. Спустя несколько часов ответ был получен: хедив готов продать свои акции за 4 млн. фунтов стерлингов.

— Мы берем их! — тут же сказал Дизраэли.

Ротшильд уведомил правителя Египта о решении английского премьер-министра. Но тут же возник вопрос: откуда английское правительство возьмет столь большую по тем временам сумму наличными?

— Я дам Вам деньги, — сказал Ротшильд.

И сделка состоялась. Банк Ротшильдов немедленно перевел на счет египетского хедива требовавшуюся сумму. Акции перешли в собственность английского правительства.

В тот же день сообщение о перепродаже появилось в английской газете «Таймс». Оно произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Из Парижа посыпались проклятья в адрес англичан. «Они поступили как истинные сыны туманного Альбиона, — писала газета «Фигаро». — Тайно подкрались и совершили столь же туманную и неблаговидную аферу». Бисмарк со своей стороны поздравил Лондон «с удачным делом, совершенным в удачный момент»[44]. Он был доволен, что Франции подставили ножку… Англия расширила свои возможности контроля над каналом. Но пока еще только финансово-экономического порядка, и то не на паритетных началах с Францией. «В этой игре, в перетягивании каната, мы еще не перетянули Францию через черту», — писал один лондонский журналист[45].

Теперь задача правительства Ее Величества состояла в том, чтобы добиться политического контроля над каналом. И снова представился случай, который был немедленно использован британским империализмом.

Дела Исмаила подошли к своему логическому завершению. Долги достигли колоссальных размеров, а оплачивать их было нечем. Средств, полученных от продажи акций, хватило ненадолго. Исмаилу терять было нечего, и он стал проявлять строптивость в отношении своих английских и французских партнеров. Он не хотел, а вернее, не мог платить проценты по займам. Банкиры же, потеряв всякое терпение, требовали своего. Создалось критическое положение. В Европе уже позабыли о том, что когда-то восхищались щедрым хедивом, и то, что, собственно, они-то и разорили его. В газетах стали появляться злые пасквили на «расхитителя», «транжиру» и «мота». Негодовали в Сити и на парижской бирже. Тогда специально созданная Францией и Англией Администрация египетского долга, которую возглавляли генеральный контролер Франции М. де Блантьер и представитель известной банкирской семьи Великобритании майор Э. Беринг, предложила радикальную меру, означавшую полную потерю даже видимости египетской финансовой независимости: передачу под полный контроль администрации всей финансовой и фискальной системы Египта. Даже у видавшего виды Исмаила захватило дух. Он отказался сотрудничать с администрацией двойного контроля, как ее стали называть. Он вдруг превратился в «египетского патриота», пригрозил изгнать всех иностранцев из страны и отобрать Суэцкий канал. Но было слишком поздно. Богатые феодалы, придворная челядь, еще вчера жившая его подачками, родственники, раздобревшие на поборах и коррупции, и чиновники решили, что пришла пора пожертвовать Исмаилом. Хедива заставили отречься. Его место занял сын Тауфик. Он оказался более покладистым. «Двойной контроль» воцарился над всем Египтом. Финансовые советники проникли во все отрасли египетского хозяйства. Как саранча, они опустошили казну. Тауфик по их рекомендации повысил налоги. Все это вызвало резкое ухудшение положения в стране. Цены возросли за несколько дней в два раза. Начался голод. Десятки деревень стояли почти пустыми — большая часть жителей умерла, остальные разбежались. Город заполнили толпы голодных, требовавших хлеба. Количество людей, живших случайным заработком, стало катастрофически расти. Десятки истощенных, оборванных людей пугали иностранных путешественников, бросаясь к ним, чтобы поднести чемодан. Другие стремились открыть дверь в экипаж, надеясь заработать один-два пиастра. Толпы нищих бродили по улицам, спали у дверей мечетей, на базарах. Полиция забирала их. Но их становилось все больше и больше. Начались голодные бунты.

Правящая верхушка феодального Египта пыталась драконовыми мерами восстановить порядок в стране. Однако «ситуация полностью уходила из-под контроля этой говорящей по-французски, турецко-албанской аристократии, — писал Джон Марлоу, — которая всегда правила Египтом, могла заниматься дипломатией, пьянством, спекуляцией, поборами, но не могла внушить уважение к албанским принцам и турецким наместникам, к которым египтяне относились с той же антипатией и отвращением, как к европейским банкирам или к англо-французским чиновникам»[46].

В этой обстановке всеобщего развала и национального унижения египетский народ показал, на что он способен, когда им овладевает гнев и решимость. Все началось с армии. Египетская часть офицерства, связанная своим происхождением и обычаями с мелкобуржуазными слоями страны — их называли «офицеры-феллахи», — потребовала от хедива арабизации государственного аппарата, прекращения политики прислужничества и бесконечных уступок иностранцам. Под их давлением Тауфик был вынужден назначить военным министром полковника Ахмеда Ораби, человека патриотических устремлений. Ахмед Ораби, «Аль-Вахид» - «Единственный» как его прозвали в народе, поддержанный «офицерами-феллахами», добился замены ряда наиболее продажных министров людьми из народа. Во главе правительства встал друг Ораби, Сами аль-Балуди. Он разработал проект демократической конституции и потребовал от хедива созыва Национального собрания. Весь Египет пришел в движение. Впервые за длительную историю страны в городах и селах проходили демонстрации и митинги. Стали формироваться отряды «народной обороны». Египет, еще вчера покорный и безропотный, выходил из повиновения. В стране повеяло духом революции. Позже египетские историки назовут это время «первой революцией свободных офицеров». И действительно, «офицеры-феллахи» напоминают тех молодых, патриотичных и смелых офицеров, которые возьмут власть в 1952 г., свергнут династию Мухаммедидов. Да и в самом Ораби есть что-то от Насера. Может быть, больше всего — от его веры в египетский народ, убежденности в том, что он преодолеет свою инерцию и выйдет на широкую арену действия.

Такой поворот событий угрожал и феодально-аристократической верхушке и позициям европейских банкиров.

Этот период отмечен и другим: появляется, пусть еще в зачатке, египетское общественное мнение. Впервые ставятся вопросы национального обновления Египта. Появляются такие просветители, как Мухаммед Абдо, который добивался постановки образования в Египте на основе достижений современной науки. Он указывал на недостаточность традиционного исламского образования для решения вопросов развития Египта и всего арабского мира. Он писал: «Если разум и традиция противоречат друг другу, то надо выбирать разум». Жан и Симона Лакутюр сравнивают плеяду арабских мыслителей и общественных деятелей, появившихся в ту пору, с мыслителями периода Ренессанса в Европе.

В 1882 г. Даунинг-стрит приходит к выводу, что пора действовать, чтобы установить стратегический контроль над каналом. Использовав как предлог «беспорядки» в Александрии, Великобритания ввела свой флот в Суэцкий канал. Захватив Александрию, которую еще раньше «для устрашения» жестоко бомбардировали, англичане разгромили сражавшуюся с необыкновенным упорством египетскую армию около местечка Телль-эль-Кебир в дельте Нила. Они вошли в Каир и оккупировали весь Египет.

В стране вспыхнуло восстание. Партизанские отряды нападали на войска колонизаторов. Но скоро все было кончено. Сопротивление было подавлено жесточайшим образом, тысячи египтян были расстреляны, десятки тысяч брошены в тюрьмы. Ахмеда Ораби схватили. Его судил военный трибунал колонизаторов и приговорил к смерти. Однако англичане побоялись привести приговор в исполнение. Его согласно традиционной практике английских колонизаторов выслали в другую колонию Британской империи — на Цейлон, где он пробыл два десятка лет. В Каир он вернулся в 1903 г. и вскоре умер.

А как вела себя во всей этой истории Компания Суэцкого канала? Самым постыдным образом. Лессепс в тот самый момент, когда готовилась высадка английских войск, телеграфировал Ораби в Каир: «Англичане никогда не войдут в канал, никогда. Не делайте и вы никакой попытки проникнуть в зону канала. Я нахожусь здесь. Ни один английский солдат не высадится»[47].

Ораби ответил ему не без иронии: «Благодарю… Уверения утешительные, но недостаточные в сложившихся обстоятельствах. Обстоятельства требуют временного разрушения канала»[48]. Он хотел закрыть канал, затопить старые суда в его русле, как это сделал Насер во время агрессии 1956 г., но Ораби не успел. События 1882 г. убедительно показали роль канала для безопасности Египта. Англичане использовали канал для нанесения решающего удара по освободительному движению в стране.