Виктор Корд – Протокол «Вторжение» (страница 50)
Я подошел к капсуле вплотную.
Стекло было теплым.
— Мы не можем его здесь оставить, — сказал я. — Когда мы уйдем на штурм Башни, база останется без присмотра. Если он снова подключится к сети…
— Убить его? — предложила Катя. В её голосе не было жалости. Только холодный расчет.
Я посмотрел на лицо отца. Даже во сне оно выражало высокомерие.
Внутри него сидел Вирус. Но там же, глубоко в ДНК, был записан код доступа к системам Предтеч, который мог мне еще понадобиться. Я забрал Ключ, но память… память старого князя о магии и ритуалах была уникальной базой данных.
— Нет. Убивать нельзя. Смерть носителя может высвободить Вирус в чистом виде. Тогда он станет «призраком в сети», и мы его вообще не поймаем.
Я повернулся к выходу.
— Мы его изолируем. Физически.
— Сергей! — крикнул я в коридор, где прятался техник. — Тащи сюда жидкий азот. И свинец. Мы зальем эту комнату бетоном. И отключим все кабели в радиусе пятидесяти метров.
— Бетоном? — переспросил техник, выглядывая из-за угла.
— Да. Сделаем саркофаг внутри саркофага. Пусть сидит в темноте и тишине. Без энергии он снова впадет в спячку.
Мы вышли из отсека.
Я чувствовал себя тюремщиком, который запирает монстра в подвале, зная, что замок хлипкий.
Когда мы поднялись наверх, Инга встретила нас с планшетом.
— Реактор заглушен. Мы на аварийных дизелях. Но, Макс… пока была связь с сетью, я успела перехватить пакет данных, который ушел из Саркофага.
— Куда он ушел?
— В Капотню. На Башню.
Я замер.
— Что там было?
— Координаты. И… частота. Частота настройки наших щитов.
Я ударил кулаком по стене.
Отец сдал нас. Он передал Вирусу алгоритмы нашей защиты.
Теперь, когда мы пойдем на штурм, Башня будет готова к нашему «свой-чужой» коду. Алгоритм, который мы добыли у полковника, бесполезен. Нас ждут.
— План меняется, — сказал я, глядя на своих людей. — Мы не сможем пройти тихо.
— Значит, будет громко? — Клин проверил затвор дробовика.
— Будет очень громко. Граф Волонский начнет отвлекающую атаку. А мы… мы пойдем в лобовую. На «Левиафане».
— Поезд? В город? — удивилась Рысь. — Там нет рельсов до Капотни!
— Там есть промзона. И старые подъездные пути завода. Мы прорвемся. А там, где рельсов нет… «Левиафан» проложит их сам. Своим весом.
Я посмотрел на восток, где небо уже начинало сереть перед рассветом.
— Готовьте поезд. Загружайте всё, что взрывается. Мы идем таранить Бога.
Мы заливали Саркофаг бетоном.
Это был не строительный раствор, а специальная быстротвердеющая смесь с добавлением свинцовой дроби и крошки мана-поглощающего минерала, которую мы нашли на складах. Жидкий серый камень тек в шахту лифта, погребая под собой вход на минус пятый уровень.
Я стоял и смотрел, как исчезает последний зазор. Гул компрессоров бетономешалки был единственным звуком в ангаре.
— Этого хватит? — спросил Клин, вытирая руки ветошью.
— Нет, — честно ответил я. — Бетон не удержит разум. Но он удержит тело. Если Вирус решит снова использовать моего отца как марионетку, ему придется прогрызать себе путь зубами через десять метров камня. Это даст нам фору.
— Фору, чтобы сдохнуть в Капотне, — мрачно подытожила Инга.
Она сидела на подножке «Левиафана», подключая диагностический планшет к внешнему порту локомотива. Поезд дышал. Дизельные двигатели, которые мы держали как резерв на случай ядерной зимы, теперь стали нашим единственным сердцем. Они работали грубо, с вибрацией, от которой дрожал пол, и выплевывали в вентиляцию сизый дым.
— Энергосистемы изолированы, — доложила она. — Мы идем на «аналоге». Никакой общей сети. Внутренняя связь только по проводам. Автоматика турелей отключена, наводка ручная. Мы откатились в двадцатый век, Макс.
— В двадцатом веке люди выигрывали мировые войны, — я проверил крепления брони. Мой костюм работал на автономных батареях, их заряда хватит на шесть часов боя. Потом я стану просто пехотинцем в очень тяжелом железе.
— По вагона-а-ам! — зычно крикнул Клин, подражая старым кондукторам.
Мы загрузились.
Лязгнули тяжелые запоры шлюзов.
«Левиафан» дернулся, лязгнул сцепками и медленно пополз к выходу из подземного терминала.
Путь к поверхности занял двадцать минут. Мы поднимались по спиральному тоннелю, который когда-то служил для вывоза элитных авто из гаража Бельских. Теперь здесь с трудом протискивался бронепоезд.
Когда мы вырвались наружу, Москва встретила нас темнотой.
Уличное освещение было мертво. Но город не спал. Он светился тысячами мелких пожаров, аварийных маячков и вспышками перестрелок.
Мы вышли на старую промышленную ветку, идущую вдоль МКАДа.
Рельсы здесь были ржавыми, заросшими травой, но «Левиафан» сносил кустарник своим тараном, не сбавляя ход.
— Курс на юго-восток, — скомандовал я в трубку интеркома (радиомолчание было полным). — До Капотни сорок километров.
— Принято, — отозвалась Рысь из рубки. Она теперь сидела за рычагами, заменяя автопилот. У девчонки был талант чувствовать машину.
Я находился в жилом отсеке, превращенном в штаб. Катя Волонская сидела напротив, закрыв глаза. Её лицо было бледным, на лбу выступила испарина.
— Он здесь, — прошептала она, не открывая глаз.
— Кто? Вирус?
— Голос. Он… он не в эфире, Макс. Он в проводах. В вибрации стен. В гуле мотора.
Я напряг слух.
Сначала я слышал только ровный стук колес и рев дизеля.
Но потом, на грани восприятия, появился посторонний звук.
Ритмичный. Навязчивый.
Словно кто-то скребся ногтем по микрофону. Или шептал скороговорку на языке, состоящем из помех.
Это не была телепатия. Мой ментальный щит молчал.
Это был психо-акустический код. Вирус модулировал работу дизелей, заставляя их вибрировать на частоте, вызывающей панику и внушаемость.
— Инга! — я схватил трубку. — Меняй обороты двигателя! Рваный ритм! Быстро!
— Зачем? Мы потеряем скорость!