Виктор Корд – Искажение реальности: Маяк Ноль (страница 24)
ИСТОЧНИК: ВЕРА ЛИС
СРОК ДЕЙСТВИЯ: 00:24:00
Двадцать четыре минуты. Вера держит слово — но держит его так, как держат нож: за рукоять, а не за лезвие.
Я принял пакет. Внутри — сухой протокол, подписи машинные, без эмоций. Но среди строк было одно важное: “внешний куратор — не авторизован”. Временный запрет на вмешательство… если канал сетевой.
А у меня — несетевой.
Я тихо выдохнул. Воздух пах горелой смазкой и чем-то кислым, как у перегретого фильтра. Вера дала мне зонт. Но дождь шел снизу.
— Савин. — Её голос пришёл сразу, как будто она стояла за переборкой. Задержка меньше: они ближе. — Рамка активна. Подтвердите.
— Подтверждаю. — Я посмотрел на серый герметик. — Только у вас в рамке есть дырка.
Пауза. И её маркер, ровный, властный:
— Продолжайте.
— Канал куратора не сетевой. Он в инфраструктуре. — Я коснулся наплыва резаком, не включая. Холод материала прошёл через металл в пальцы. — Ваш запрет его не видит.
На секунду в её дыхании — едва слышно — появилась пауза. Не страх. Оценка.
— Где он закреплён? — спросила она.
Я мог сказать. И всё ускорить: они подойдут, зайдут, изымут, “обезопасят”. Вместе с мной.
Но если я скажу — я потеряю единственный рычаг, который удерживает их в разговоре.
— Я выясняю. — ответил я. — И пока выясняю — режу доступ.
— Вы не имеете права… — начала она.
— У меня нет права умереть. — Я сказал коротко, и колено отозвалось тупой болью, как подтверждение. — Если вы хотите изъятие — дайте мне шанс не превратить объект в пепел.
Тишина, в которой слышно, как по стенам бегает вибрация. Потом — сухо:
— Действуйте. Но без самодеятельности, которая разрушит корпус.
Я почти усмехнулся. “Без самодеятельности” — хорошая просьба в мире, где всё держится на самодеятельности.
Я выключил канал. Не потому что хотел обидеть. Потому что каждая секунда разговора — это секунда, которую таймер забирает без спроса.
Резак ожил тихим щелчком. Визор подсветил линию. Я поставил лезвие на серый наплыв и почувствовал сопротивление — не как у пластика. Как у плотной кости.
Лезвие шло медленно. Пахло странно: не обычным палёным полимером, а чем-то почти “стерильным”, сладковато-химическим, как медицинский клей. И при этом холод от материала держался, будто он вытягивал тепло из самого процесса резки.
Корабль дрогнул. Вой маховиков где-то вдали стал неровнее, и мне показалось, что на секунду звёзды за стеной двинулись быстрее — словно ориентация дала слабину.
HUD мигнул:
RCS: РАСХОД УВЕЛИЧЕН
ОСТАТОК ПРОПЕЛЛЕНТА: 17.9 КГ
Семьсот грамм ушло, пока я резал чужой герметик.
Цена приходит быстро. Космос не любит рассрочек.
Я довёл разрез до конца и поддел наплыв мультиключом. Он отошёл не сразу. Как будто держался не клеем, а смыслом. Потом — с сухим хрустом — кусок выломался, и из щели ударил холодный воздух. Не по температуре — по ощущению: там было пусто, как в вырванном зубе.
Внутри, в зазоре между створкой и рамой, тянулся тонкий кабель. Не штатный. Чёрный, матовый, без маркировки. Он уходил в стену, не в жгуты корабля, а в отдельный канал, как самостоятельная артерия.
Вот он. Несетевой.
Я вытянул кабель на сантиметр. Он не поддался. Кто-то закрепил его глубже, как якорь.
Пальцы дрожали от вибрации и боли в ладони. Запах озона усилился — питание где-то переключилось. А потом, как в ответ на моё движение, HUD снова вспыхнул красным.
ПРОТОКОЛ: ВМЕШАТЕЛЬСТВО ОБНАРУЖЕНО
СЧЁТ: ПЕРЕСЧЁТ
СРОК: 00:03:12
Три минуты.
Куратор не спорит. Он сокращает время.
Я выругался тихо, без звука — только губами. В шлеме каждое слово всё равно остаётся с тобой, как запах.
Нужно было не “вырвать” кабель — слишком рискованно. Нужно было изолировать.
Air-gap. Разрыв.
Но не красивый, сетевой. Физический.
Я поднял голову и позвал в локальный канал:
— Пчела. На меня.
Ответ пришёл сразу — не словами, цифрами. Дрон “ругался” так, как умел: сухим, механическим тоном, который почему-то всегда звучал как раздражение.
ПЧЕЛА-7: ТЕМПЕРАТУРА КОРПУСА — 412K
ПЧЕЛА-7: ТЕМПЕРАТУРА ПОДШИПНИКА №2 — 487K
ПЧЕЛА-7: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПИК ЧЕРЕЗ 00:02:40
Две минуты сорок — и маховик может заклинить. И мой таймер — три двенадцать.
Система не просто давит. Она синхронизирует давление.
Дрон вылетел из бокового коридора, маленький, угловатый, с царапинами на корпусе. Его пропеллеры шипели в воздухе, и поток от них пах горячей пылью: он гонял вокруг меня копоть, как метель в шахте.
— Подсвети кабель. — сказал я.
Пчела направила луч. Свет был белее аварийного, резкий, и от него серый герметик выглядел ещё чужим.
Я достал штатный аварийный герметик — наш, человеческий, из склада. Его туба была тёплой от моего тела. Он пах просто: химией и резиной. Не “стерильно”, не “умно”.
Я мог залить кабель герметиком и замуровать, но это бы не разорвало цепь. Куратор мог всё равно “видеть” через него, как через кость. Мне нужен был разрыв контакта. Электрический. Оптический. Любой, который превращает связь в шум.
Я вспомнил старую практику снабжения: если хочешь, чтобы провод перестал быть проводом, сделай его резистором. Нагрей. Сожги. Но тогда ты сожжёшь и всё вокруг.
Значит, не греть. Значит, не ломать. Значит — экранировать. Ввести шум. Сместить характеристику.
Я вытащил из кармана маркерный сканер — маленький прибор, который мы использовали для проверки меток на контейнерах. Он умел одно: считывать микрорельеф и отвечать “совпадает/нет”.
Я приложил его к кабелю. Сканер пикнул — тонко, будто тоже понимал, что сейчас не время для точности.
На экране вспыхнуло: “МЕТКА — НЕИЗВЕСТНА”. И ещё — “ТИП: ИНФРА”.
Инфра. Опять это слово.
Я посмотрел на серый герметик. На пиктограмму “треугольник в круге”. И вдруг понял: кабель — не просто провод. Он “узнаётся” системой по материалу. По среде. По метке.
Если так — то разрыв нужно делать не на кабеле. На “узнавании”.