Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 22)
Архипыч тоже пошел на поправку. Слуга сменил трупно-зеленый цвет лица на покорно-меловой и окончательно смирился с неизбежной «погибелью в окияне». Придя в себя, старик развел бурную хозяйственную деятельность: умудрялся добывать на камбузе кипяток, чистил мой изгвазданный сюртук и гонял корабельных крыс от сундуков.
Свободного времени на борту оказалось навалом, и я тратил его, тренируясь в игре с местной «золотой молодежью» — посольскими кавалерами. Типичные мажоры начала девятнадцатого века, вырванные из столичных салонов и запертые в деревянной бочке. Князь Ухтомский, ленивый сибарит, таскал за собой стриженого пуделя и смотрел на матросов с брезгливым недоумением. Толстяк Соймонов откровенно дрейфил. При каждом серьезном крене он вцеплялся в переборки и покрывался испариной.
А еще у них были деньги. И не было умения ими пользоваться.
Разумеется, я тут же начал их окучивать. Играли в бостон и макао. Аккуратно, без фанатизма я понемногу их пощипывал. Ливен и Ухтомский оказались идеальными донорами — денег куры не клюют, а считать они их так и не научились.
Козицкий с Тургеневым, напротив, от корабельной скуки откровенно лезли на стену. Искали, где бы свернуть шеи. То прохаживались по узкому планширю над ревущей балтийской волной, балансируя руками и весело крича: «Федя, ежели сорвемся — спасешь?», то с визгом носились по вантам.
И вот странное дело: казалось бы, я — взрослый, разумный, опытный человек. Много чего повидал, давно остепенился. Но сейчас, глядя на все сквозь призму Фединой личности, я то и дело ловил себя на самых диких желаниях. То дать поджопник Ливену, то напоить его пуделя мадерой, то выбесить строгого Крузенштерна, то отколоть какую-нибудь штуку, чтобы все эти столичные франты ахнули и охренели. Молодая дурь так и била ключом, и я, прямо сказать, не сильно ей сопротивлялся. Ибо пофиг.
Вот и сейчас, глядя на глупости молодых господ, я почувствовал зуд. Непреодолимое желание всем показать и натянуть нос. Вспомнил ли дворовые тарзанки, или просто толстовская дурная кровь взыграла — хрен его знает, но я взлетел по вантам на бизань-мачту, ухватился за бакштаг и лихо скользнул на руках прямо на корму. Правда, не забыл перехватить канат платком. Ибо я теперь молодой дурень, но не идиот.
Кавалеры взвыли от восторга.
— Федька, ты бог! — заорал Козицкий и уже полез по вантам следом. — Мы тоже так хотим!
Ливен ржал как конь и карабкался за ним.
— Погнали, братцы! Кто последний — тот флотская бестолочь!
Тургенев только взвизгнул и полез третьим.
Матросы на палубе скалились во все тридцать два.
— Гляньте, как барин-то скачет! — ржал кто-то внизу.
Флотские офицеры только хмурились. Левенштерн аж зубами скрипнул.
Шоу вышло знатное.
Но когда вся компания радостно спустилась обратно, картина вышла… малость неожиданной.
Ливен посмотрел на свои когда-то белые перчатки, теперь угольно-чёрные, и взвыл:
— Это что за чёртова мазь⁈ Мой сюртук! Мои перчатки! Гран медрэ!
Козицкий хлопал себя по ляжкам, размазывая смолу ещё сильнее.
— Твою мать! Мы же теперь как трубочисты!
Господа не знали, что такелажные канаты пропитаны смолой. И открытие это стало для них неприятным сюрпризом. Впрочем, расстраивались они недолго, и вскоре уже стали подначивать друг друга — кто перепачкался сильнее.
— Месье Козицкий, вы теперь выглядите, как последний свинопас из самого затрапезного из своих имений! — кричал Тургенев. Соймонов и Ухтомский стали мазать друг другу физиономии и вскоре стали похожи на негров.
Я зубоскалил вместе со всеми, пока не заметил, что на шканцах вдруг появился Крузенштерн. Капитан постоял секунду, глядя на весь этот балаган. Сначала лицо его выразило несказанное изумление, затем, не сказав ни слова, он развернулся и молча ушёл в свою каюту.
Кавалеры продолжали дурачиться. Но через полминуты дверь в капитанскую каюту снова распахнулась. Крузенштерн вышел уже не один — он буквально волок за локоть Резанова, который был ещё в домашнем халате и явно только что проснулся.
— Извольте посмотреть, ваше превосходительство! — ледяным, режущим голосом произнёс капитан, кивнув на перемазанных смолой мажоров. — Ваши люди превратили военный шлюп в цирк. Такелаж приведен в беспорядок, палуба в собачьем дерьме, команда стоит и ржёт вместо того, чтобы работать!
Резанов тут же вспыхнул:
— Иван Фёдорович, извольте выбирать выражения! Эти молодые люди — цвет российского дворянства!
— Цвет дворянства превращает мой корабль в помойку! — не уступал Крузенштерн. — Я вынужден буду написать министру коммерции о столь возмутительном поведении посольской свиты! А может быть — и Его императорскому величеству!
Побагровев, Резанов резко развернулся к своим мажорам:
— Все в каюты! Немедленно! Я с вами потом поговорю… по душам!
Перемазанные смолой кавалеры понуро потянулись за ним. Из-за двери каюты посланника ещё долго доносился его разъярённый голос, от которого дрожали переборки.
На следующий день молодежь откровенно приуныла. Лазить по такелажу запретили, в карты продулись, пудель всем надоел. После разноса мажоры вывалились из каюты Резанова как мокрые куры. Ливен угрюмо оттирал смолу с рукава, Козицкий матерился сквозь зубы, Тургенев просто стоял с видом побитого щенка.
Я смотрел на них и вдруг почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло — легко, дерзко, почти весело. Старый Ярослав ещё пытался бурчать «не дури», а молодой Федька уже ржал во весь голос: «Погнали! Раскулачь этих франтов! Их сейчас можно брать голыми руками!»
А мне, ко всему прочему, страшно хотелось пострелять из пистолетов.Давно уже чесались опробовать эти чёртовы Лепажи по-настоящему. К тому же прежний владелец этого тела явно регулярно практиковался в стрельбе. И меня теперь буквально физически тянуло устроить пальбу!
Раньше за мной такого не водилось. Лежал себе пистолет в сейфе, и лежал дальше. Годами. А сейчас так и хотелось приласкать пальцем спусковой крючок…
— Эй, орлы! — гаркнул я, выходя вперёд. — Что приуныли? Посланник Резанов вас по каютам разогнал, как щенков?
Ливен поднял глаза.
— Да черт бы побрал этот корабль, вместе с капитаном! Кругом хамы. Куда не посмотри — одно море. И весь сюртук в этой чёртовой смоле…
Широко ухмыльнувшись, я хлопнул его по плечу так, что барон чуть не присел.
— Да ладно вам ныть, сударь! Сюртук — хрен с ним. Зато мы сейчас устроим настоящее шоу! Архипыч! Тащи Лепажи, живо!
Архипыч высунулся из люка и начал креститься:
— Батюшка, Федор Иваныч, опять стреляться удумали⁈
— Не стреляться, старый, а развлекаться! — я подмигнул мажорам. — Эти господа только что доказали, что по вантам лазить умеют. Теперь посмотрим, каковы они в стрельбе. А я, с вашего позволения, возглавлю компанию. Кто за мной — тот не лох!
Козицкий оживился первым:
— А что, граф, давай! Только ставки чтобы были по-человечески!
— По империалу за выстрел, — я уже чувствовал, как в груди разливается молодой, бесшабашный задор. — Кто точнее стреляет — сорвет банк!
Князь Ухтомский радостно оскалился:
— Ну и дерзкий вы субъект граф!
— А то! — я заржал и тоже хлопнул его по спине.
В этот момент где-то на задворках мозга вновь шевельнулся прежний Ярослав Поплавский — осторожный, расчётливый, битый жизнью чувак. «Ты художник, дебил. Академик живописи. Какие стрельбы? Крузенштерн и так тебя подозревает».
Но Федина кровь уже бурлила, адреналин стучал в висках, а мажоры вокруг звенели золотом и подначивали. «Ну что, граф, неужто слабо?» И вот граф Толстой, наплевав на конспирацию, легенды и здравый смысл, уже тянется к пистолету.
К чёрту. Живём один раз. Ну, в моем случае — два, но принцип тот же.
Козицкий вытащил из кармана пиковую семерку.
— А ну-ка, господа, расступитесь. Сейчас устроим тир! — радостно гаркнул он и, ухватившись за смоленые ванты, полез наверх, намереваясь присобачить карту прямо к грот-рее.
— Эй, сударь! Куда вас несет⁈ — раздался снизу возмущенный оклик.
Откуда ни возьмись вынырнул лейтенант Левенштерн, размахивая длинными руками с таким возмущением, словно у него на глазах пытались поджечь пороховой погреб.
— По такелажу палить категорически воспрещается! — отрезал офицер.— Вы нам пулей фал или ванту перебьете, а Иван Федорович потом с нас всех шкуру спустит!
— И куда же прикажете палить, господин лейтенант? — капризно протянул Ливен.
— А вот никуда и не палите. Но ежели неймется — то исключительно за борт-с. Воды кругом много, палите в море.
Повисла секундная пауза, в ходе которой все пытались сообразить, как пригвоздить игральную карту к балтийским волнам. Но тут Козицкого осенило.
— Бутылки! — завопил он. — Пустые бутылки из-под бордо! Матрос станет кидать их с форштевня, а граф Федор — бить стекло на ходу, покуда оно плывет вдоль борта!
Затея пришлась всем по вкусу. Притащили корзину пустой тары (этого добра у мажоров оказалось навалом).
— Архипыч, тащи стволы! — выкрикнул я в носовой люк. Через полминуты в нем оказалась растрепанная шевелюра слуги. Окинув взглядом нашу компанию, старик бросился мелко креститься.
— Батюшки светы! Да что же делается! Отплыть не успели, а вы уж с кем-то стреляться удумали? Ваше Сиятельство, Федор Иваныч, да побойся же Бога! — запричитал слуга, а его подбородок, заросший седой щетиной, дрожал.