Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 18)

Не успел он закончить свою снобскую тираду, как пудель Ухтомского, звонко тявкнув, бросился прямо под ноги пробегавшему мимо матросу с тяжелой бухтой каната. Матрос, пытаясь не отдавить дорогой псине лапы, неловко шарахнулся в сторону и с грохотом рухнул на доски, чудом не сломав ногу.

— Это что за цирк на шкафуте⁈ — ударил с мостика громовой голос.

По трапу, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, стремительно спускался капитан Крузенштерн. Лицо его по цвету соперничало с вареным крабом.

— Господа! Вы находитесь на военном корабле Его Императорского Величества, а не на гулянье в Летнем саду! Ваши животные и ваше праздное шатание мешают команде работать с парусами! Извольте убрать собаку и не путаться под ногами!

— Осторожнее на поворотах, господин капитан! — вскинулся Ливен, нагло разглядывая багровеющего Крузенштерна через лорнет. — Мы состоим в личной свите посланника, а не в вашей матросской команде. И приказывать нам вы не имеете никакого права!

Крузенштерн нахмурился и отвернулся, бормоча себе под нос что-то по-немецки. Видимо, наглый Ливен в чем-то был прав: капитан действительно не имел права нам приказывать.

Наблюдая за этой сценой, я мысленно присвистнул. Классика жанра. Золотые мальчики искренне верили в свою безнаказанность, совершенно не отдупляя, что в океане связи высокопоставленных папиков не работают.

Словно подтверждая мои мысли, Балтика решила показать свой стервозный характер. Ветер заметно посвежел, небо налилось тяжелым свинцом, а волны стали выше и злее. Корабль кренился так, что мокрая палуба то и дело уходила из-под ног.

Сверху, в хитросплетении снастей, копошились матросы, беря рифы — уменьшая площадь парусов. Задрав голову, я наблюдал за одним из них. Тот самый пацан, лет семнадцати, не больше. Сейчас он висел на рее грот-мачты, на безумной высоте, отчаянно борясь с непокорным парусиновым полотном.

И тут корабль резко, с тошнотворным провалом, рухнул в очередную волну. Нога мальчишки соскользнула с мокрого каната.

Время замедлилось. Как всегда в моменты, когда замедление ему совсем не нравится. Руки раскинуты, хватают пустоту. Рот открыт, но крика не слышно за ветром. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Глухой удар о воду. Всплеск. Белая пена. И — тишина.

Секунда. Потом — крики:

— Человек за бортом!

Суета, беготня. Кто-то тычет пальцем в воду.

— Где он⁈

— Вон, голова!

— Шлюпку!

— Какую шлюпку, дурак, вон волнение какое!

Матросы застыли в растерянности. Тут вот какая штука: парусник задний ход дать не может. Пока то да се — парень скроется из виду. А то и хуже — прихватит его мышечный спазм, и все, привет, владычица морская. Поэтому-то часть упавших за борт даже не пытаются спасти.

Вдруг слева раздался легкомысленный смех. Оглянувшись, вижу, что это барон Ливен с Козицким и компанией насмехались над бедолагой, разглядывая его в лорнеты.

— Одним ртом меньше на казенном довольствии. Право слово, хоть запасы пресной воды сохраним. Может, Анатолю на его пуделя теперь хватит! — криво ухмыляясь, произнес он.

— Истинно так-с, — лениво поддержал его Козицкий, брезгливо отряхивая рукав от долетевших соленых брызг. — Эти флотские мужланы — сплошь тупорылые. Даже за веревку держаться толком не умеют, куда уж им до Америки плыть!

— Не извольте расстраиваться, господа, бабы новых мужиков нарожают, — философски заметил князь Ухтомский, поглаживая жмущегося к его ногам пуделя. — Главное, чтобы этакие пустяки нас не задержали.

Короче, никто парню не поможет: вот что я понял из этого гнилого базара.

Мгновение — и тело уже действовало. Пальцы рвали пуговицы мундира, плечи стряхивали ткань, ноги несли на борт. Реакция графа Толстого оказалось быстрее мыслей бизнесмена Поплавского.

Вторая секунда — проснулось чувство самосохранения. Ледяная вода. Судороги. Без шлюпки. Без страховки. «Упал — Нептун забрал». Это верная смерть, идиот. Стой. Стой!

Третья секунда — я уже стоял на планшире. Ветер в лицо. Серая вода внизу. И где-то там, в этой серости, — пацан. Молодой совсем. Захлёбывается.

Мозг заорал: «Стой, идиот! Ледяная вода, судороги, без шлюпки — верная смерть!» А тело Федьки уже рвалось вперёд, как бешеный конь, которому дали шенкеля. Внутри меня снова щёлкнуло — легко, дерзко, почти радостно. Прежний «я» никогда бы не прыгнул. Но молодой отморозок внутри уже кричал: «Погнали! Похеру мороз. Хочешь спасти — спасай!» Я не успел себя остановить. Просто не стал.

Кто-то из мажоров крикнул:

— Граф, стойте! Куда вы, сударь?

Толчок. Шаг в пустоту. Ветер рванул рубаху, серая вода — ближе, ближе, ближе.

И одна дурацкая мысль, лезет, сука в голову: «А Федька-то вообще плавать умеет?»

Глава 8

Удар о воду — будто в бетонную стену. Ледяная вода сковала грудь, перед глазами померк свет, сменившись зеленовато-серой, мутной мглой. В уши ударил тяжелый, утробный гул штормового моря.

Взрослый разумный мозг заорал матом: «Слышь, дебил малолетний, какого хрена ты прыгнул⁈» Попытался вынырнуть и понял, что не получится: сапоги из отличной кожи напитались водой, чугуном тянули на дно. Усилием воли подавляю приступ паники. Секунда возни с разбухшими голенищами — один сапог соскользнул и пошел ко дну. Еще рывок — прощай, второй! Минус десять полновесных имперских рублей. Зато ноги мгновенно ощутили невероятную легкость.

Мощно оттолкнувшись ногами, я рванул наверх. К воздуху, к свету.

Пробив поверхность воды, судорожно, я с хрипом глотнул воздух и в ту же секунду получил наотмашь по лицу тяжелой, свинцовой волной. Соленые брызги ослепили, во рту разлилась мерзкая горечь, но я упрямо замотал головой, смахивая воду с глаз.

Где он⁈

Поднявшись на гребне очередной волны, я зацепился взглядом за черную точку метрах в пятидесяти от себя. Барахтается. Живой.

Ну, теперь у него есть все шансы. Начал плыть и тут же понял — Федя плавать умеет, но по-дурацки, неуклюжими саженками. Тут же включил память из своей прошлой жизни и выдал техничный спортивный кроль. Впервые я вел тело Федьки в экстремальной ситуации, и оно прекрасно подчинялось. Руки работали как лопасти, сокращая дистанцию.

Хорошо быть молодым!

Еще несколько гребков, и — вот он, утопленник. Подплываю к нему сбоку. Пацан совсем плох. Упав с такой высоты, он явно ударился о воду, наглотался, и теперь паниковал. Волосы облепили голову, глаза белые от ужаса, рот хватает воду пополам с воздухом. Увидев меня, парень издал булькающий хрип и инстинктивно вскинул руки, пытаясь мертвой хваткой вцепиться в шею своего спасителя.

Нет, чувак, так не пойдет. Повиснешь на мне — утонем оба. Утащит на дно, как гиря.

Только увидав его безумные глаза, я не стал миндальничать и вести светские беседы. Сходу выдал короткий, жесткий хук с правой прямо в мокрое, перекошенное от ужаса лицо. Хлестко. От души. Уж не помню кто меня этому обучал — инструктор по серфингу в Мексике или кино про спасателей Малибу. Не важно — работает же!

Парень дернулся, захлебнулся и на секунду обмяк, оглушенный неожиданной плюхой. Мне этой секунды хватило. Загреб со спины, намертво вцепился в торчащую на затылке косичку-тупей, рывком запрокинул его голову так, чтобы лицо оставалось над водой.

— Держу! — рявкнул я ему в ухо, отплевываясь от соленой пены.

Краем глаза оценил обстановку. Хреновая была обстановка. «Надежда» ушла вперед на добрых пару кабельтов. Сейчас корабль тяжело дрейфовал, полотна парусов с хлопаньем спускали на реи. На шкафуте копошились крошечные фигурки — матросы отчаянно возились с талями, пытаясь спустить тяжелый баркас. Это надолго. А ледяная вода уже начала впиваться в мышцы тысячами иголок.

Мальчишка снова забился в моих руках, пытаясь вывернуться. Надо было срочно гасить истерику, иначе мы тут оба ко дна пойдем.

— Эй! — я изо всех сил встряхнул его за тупей.

— Как звать⁈

— Е-е-ефимка… — выстучал он зубами, пуская пузыри.

— Слушай сюда, Ефимка. Дыши ровно. Руками не сучи, ногами не бей. Дернешься еще раз — сам тебя сам на дно пущу, понял меня⁈

— П-понял, б-барин… — проскулил он.

— Какой я тебе барин здесь, в луже? Мы сейчас с тобой два поплавка. Ты откуда родом, поплавок?

— С-под Р… Рязани…

— Вооот! Вспоминай рязанские пироги, Ефим! Жратву хорошую вспоминай! Держись за воду, мать твою! Сейчас нас вытащат, и я тебе лично стакан водки налью, слышишь⁈ Водку-то любишь?

— Н… нет!

— Вот дурак ты, Ефимка! Ну, тогда спирта. Чистейшего, неразбавленного. А как в Копенгаген придем — самую грудастую девку портовую тебе подгоню, понял меня⁈

Тут парень, отплевывая ледяную воду, извернулся и вновь попытался меня обхватить. Пришлось врезать снова — на этот раз локтем в подбородок. Тот лязгнул зубами, и я снова ухватил его за тупей.

— Фима, нет! Ты попутал! Я не баба, меня лапать не надо!

— Простить… Ваше благо… тфу…

— Воот. Думай о сиськах, Ефим! Думай о спирте! Не сметь отключаться!

Моя психотерапия (и, конечно, пиз… удары), наконец, сработала. Пацан продолжал мелко трястись от пробирающего до костей холода, губы посинели, но паниковать и вырываться перестал. Мы качались на высоких серых волнах Балтики, поддерживаемые моей руганью и… надеждой на прибытие лодки. С другой Надежды.

Спустя вечность на гребень соседней волны наконец-то взлетел острый нос баркаса.

— Гребите, черти! Навались! — донесся до нас надрывный крик офицера. Это оказался Головачев, стоявший, несмотря на волну, в полный рост на носу шлюпки.