Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 17)

Смешно. В прошлой жизни мне приходилось бывать на яхтах — не моих, бизнес-партнеров или крупных инвесторов -и прекрасно знал: у парусника нет педали тормоза. Чтобы подобрать упавшего, нужно убрать паруса, развернуться, лечь в дрейф. Это займёт добрых полчаса. В ледяной штормовой воде человек столько может и не протянуть. Упал — считай, покойник.

Вернувшись в каюту, увидел, что слуга готовит бритвенные принадлежности. Неловко балансируя на шатающейся палубе, Архипыч извлёк из баула опасную бритву, помазок и мыло. Горячей воды на камбузе он, по его словам, добился «чудом и лестью» — выпросил у кока половину жестяного чайника.

— Задерите подбородочек-с, — привычно прошамкал он, пристраивая лезвие к моему кадыку.

Это действие и в спокойной обстановке вызывало у меня оторопь. А корабль-то качает!

Бритва чиркнула вправо. Я дёрнулся влево. Архипыч, хватаясь за переборку, плюхнулся мне на колени. Мыльная пена полетела на пушку.

— Архипыч, ёпт! Ты мне ухо чуть не срезал!

— Виноват-с, барин! Волна, окаянная!

Второй заход. Лезвие коснулось щеки — и палуба ушла из-под ног в другую сторону. Бритва поехала вниз, оставив на скуле тонкую алую полоску.

— Ай!

— Не шевелитесь-с! — взвыл Архипыч, вцепившись в мой подбородок, как утопающий в бревно. Глаза его были зажмурены. Он брил меня вслепую, неожиданно, полностью верив в результат Провидения.

— Ты хоть глаза открой!

— Не могу-с! Как открою — всё кругом плывёт, и мутит-с!

Корабль издевательски подкинул нас, как злая нянька — колыбель с нелюбимым младенцем. Архипыч елозил бритвой по моей физиономии, зажмурившись и шёпотом читая «Отче наш». Я сидел, вцепившись в край сундука, и тоже молился. Только молча и матом.

К завершению процедуры на моем лице было три пореза, на полу — лужа мыльной воды, а на лафете пушки — отпечаток Архипычевой пятерни. Зато выбрит. Почти.

— Готово-с, — Архипыч отступил, утирая пот и крестясь. — Ежели завтра опять бриться, — упреждайте загодя. Я хоть помолюсь вечером за ваше здравие!

Наш милый разговор вдруг прервал звон корабельного колокола: Бамм! Бамм! Бамм!

Это отбивали склянки. Восемь ударов. Систему склянок я пока не вкурил. Ещё один пункт в список «что надо выучить, чтобы не выглядеть идиотом». Вышел на палубу, окинул ее взглядом, как доброй знакомой, кивнул корове.

— Граф! — окликнул меня мичман из вчерашних собутыльников, кажется Ромберг. — Извольте завтракать! Господа офицеры уже за столом-с!

Я бросил взгляд на матроса на рее. Пацан беззаботно болтал ногами над бездной. Ему не было страшно, он в этом вырос. Опасная, смертельная, но привычная среда обитания. Привыкну ли я, до того как меня смоет волна или зарежет изверг с бритвой?

Оптимизм, Федя. Оптимизм.

На этой мысли я пошёл завтракать.

Кают-компания располагалась на корме, под шканцами. Я спустился по трапу и тут же приложился лбом о притолоку. Звук получился сочный, гулкий — как удар в корабельный колокол. Только колокол отбил склянки, а мой лоб отбил количество раз, которое я за два дня на этом корабле врезался головой во что-нибудь твёрдое.

Потолки здесь проектировались для людей ростом метр шестьдесят. Или для гномов. Федькины примерно метр семьдесят пять — уже негабарит. А ведь я ещё не самый высокий на борту. Как тут Крузенштерн ходит — загадка. Вероятно, за тридцать лет на флоте вырабатывается рефлекс пригибаться на уровне спинного мозга.

Длинный стол, лавки по бокам, качающиеся лампы. Свет сочился через кормовые окна — мутный, желтоватый, как процеженный сквозь бутылочное стекло. За столом — офицеры. Крузенштерн во главе, прямой, как грот-мачта. По бокам — мои вчерашние собутыльники: рыжий здоровяк Ратманов, юные братья Коцебу, однокашник Фаддей Беллинсгаузен ещё несколько лиц, которые вчера сливались в ромовом тумане, а сегодня обрели резкость и индивидуальность.

Стоило войти, и разговоры стихли. На меня уставились. Не враждебно — оценивающе. Как на чужака, забредшего не в тот район.

— Граф Толстой? — Крузенштерн приподнял бровь на миллиметр.— Вы, кажется, ошиблись столом. Ваше место — у посланника.

— Понятно. И где же его превосходительство? — поинтересовался я.

— У себя в каюте. Отсыпаются с дороги, — ответил старший лейтенант Ратманов.

— Так точно, — усмехнувшись, подтвердил Левенштерн, намазывая масло на хлеб. — Прибыли-с глубокой ночью. Вы как раз в это время изволили весьма крепко почивать.

Ага, значит, пока мы тут глушили ром и клялись друг другу в вечной дружбе, на борт тихо загрузился руководитель всей этой туристической поездки. Скоро придется показаться ему на глаза. И молиться, чтобы он не задался вопросом, почему его живописец обучался в Морском корпусе.

— Раз так, присаживайтесь, граф — смилостивился капитан. — Но на будущее — извольте обедать с посланником. Кают-компания, как видите, едва вмещает штатных офицеров! Вы по бумагам приписаны к посольской свите, так что трапезничать изволите с начальством.

Ну надо же! Оказывается тут тоже есть разделение на топ-менеджмент и производственный отдел. И мне, получается, придется хлебать суп и грызть солонину в компании душных чиновников и ботаников, выслушивая разглагольствования Резанова о высоких материях, вместо того чтобы травить байки с нормальными флотскими мужиками. Скукотища. С другой стороны — у посланника наверняка и вино получше, и пайка пожирнее. Ладно, разберемся по ходу пьесы.

Завтрак в кают-компании оказался совсем не таким, как я себе нафантазировал. Наслушавшись вчера баек про суровый морской быт, я уже морально готовился ломать зубы о каменные сухари и жевать просмоленную солонину, что при матушке Екатерине гавкала.

Ничего подобного. На столе дымилась здоровенная сковорода с яичницей на сале, лежали пышные ломти свежего хлеба и нарезанный окорок. Затем подали кофе и чай. Плавучая зооферма на верхней палубе, через которую я вчера пробирался, исправно давала свои плоды. Офицеры Императорского флота питались вполне прилично — по крайней мере, пока мы не ушли далеко от берегов, а куры нестись еще не передумали.

— Послушайте, граф, — Ратманов отложил вилку и уставился на меня своим тяжелым, немигающим взглядом матерого волкодава. — Раз уж мы с вами за одним столом сидим, запомните главное корабельное правило. На борту Бог, царь и воинский начальник — это капитан Крузенштерн. Его приказы не обсуждаются, не обдумываются и выполняются беспрекословно. Вы, хоть и «свитский», — тоже подчиняетесь капитану. Кем бы вы там по бумагам ни числились — хоть матросом, хоть художником, хоть личным посланником императора. Ясно?

— Предельно, — кивнул я. Субординация — дело святое, плавали, знаем.

— Вот и славно. И мой вам добрый совет сухопутному человеку: когда начнется настоящий шторм, сидите в своей каюте в обнимку с пушкой и молитесь. На верхнюю палубу — не суйтесь ни под каким видом. Волна ударит — слижет за борт так, что пискнуть не успеете.

Я понимающе хмыкнул, вспомнив свою утреннюю ревизию корабля.

— Кстати, о грустном. Прогулявшись по палубе, я как-то не заметил ни спасательных кругов, ни верёвок с поплавками. На шкафуте торчит одна-единственная лодка на весь экипаж. Случись что — как вытаскивать-то будете?

Офицеры за столом как-то разом помрачнели и переглянулись. Звякнула о тарелку чья-то ложка.

— Никак, граф, — Левенштерн криво усмехнулся и потянулся за бутылкой мадеры. — Нет у нас никаких спасательных кругов. Инерция у груженого корабля колоссальная, тормозов не предусмотрено. Против ветра корабль ходить не умеет-с. Пока вахтенный доложит, пока рифы возьмут, пока судно в дрейф ляжет и шлюпку на талях спустят… Пройдет полчаса. В ледяной штормовой воде человек столько не живет. Судовая статистика-с.

— У нас на флоте закон суровый, — веско добавил Ратманов. — Кто за борт упал — того Нептун забрал. Поэтому держитесь за ванты крепче, ваше сиятельство.

Ндааа… Оптимистичненько. Но что поделать — придется приспосабливаться.

После плотного завтрака я вновь поднялся на палубу. Внезапно тут обнаружилось несколько новых персонажей!

Выглядели эти господа на палубе военного шлюпа абсолютно чужеродно. Разодетые по последней петербургской моде, в щегольских сюртуках и тонких плащах, они лениво рассматривали грубые снасти в золотые лорнеты, громко и беззаботно щебеча по-французски. Один из них самозабвенно играл с кудрявым пуделем, лаявшим на всех и путавшимся под ногами матросов.

Заметив мою одинокую фигуру у фальшборта, пестрая компания решительно направилась знакомиться. Оказалось, это «кавалеры посольства» — сопровождающие Резанова лица. Посыпались представления, зазвучали аристкратические фамилии: князь Ухтомский, барон Ливен, Тургенев, Козицкий, Соймонов. Молодые люди тут же наперебой бросились жаловаться мне на тяжкую судьбину.

— Представляете, граф Федор Иванович, — капризно скривился Козицкий, брезгливо обмахиваясь надушенным платком. — На этом деревянном корыте ни одна сволочь не желает налить нам кофею! Камергер Резанов еще изволят почивать, слуги не смеют будить, а мы вынуждены терпеть утренний голод!

— Говорят, вы уже откушали с морскими офицерами? — завистливо вздохнул Ухтомский, опуская пуделя на палубу. — Счастливец!

— А вот я бы с этими неотесанными мужланами за один стол ни в жизнь не сел, — презрительно процедил сквозь зубы надменный барон Ливен. — От них несет дегтем и кислой капустой! Они всего лишь обслуга, нанятая государством везти нас в Америку, а гонору — словно у принцев крови!