Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 15)
— А вон те не они? С Андреевским флагом? — яличник кивнул на внешний рейд.
Два парусника стояли на якорях в стороне от основной толпы. Я присмотрелся. И выпал в осадок.
Они были… крошечными!Я, конечно, не ждал атомного крейсера с теннисными кортами на палубе, но это⁈В моем времени на таком уважающий себя вице-губернатор постеснялся бы катать девочек по водохранилищу. На фоне проплывающего мимо стопушечного линейного гиганта наша «Надежда» смотрелась как убитая «Ока» рядом с карьерным самосвалом.
— На этом корыте… в окиян? — просипел Архипыч, внезапно воскреснув со дна лодки.
— На этом, старый. На этом.
Слуга истово перекрестился три раза. Подумал — и добавил четвертый, контрольный.
Вблизи шлюп выглядел чуть солиднее: свежая краска, натянутый как струны такелаж, медная обшивка ниже ватерлинии. На носу гордо топорщился двуглавый орел — видимо, работал как шильдик «Москвич» на чисто китайской машине.
Ялик ударился о борт.
— Эй, кого несет⁈ — рявкнули сверху.
— Граф Толстой к капитану Крузенштерну!
Подниматься на борт нас отправили к парадному трапу.
«Парадным» оказалась крутая, скользкая, как мыло, деревянная лестница, прибитая к пузатому борту под отрицательным углом. Я подгадал волну, прыгнул, вцепился в перекладины, вскарабкался и на пузе перевалился через фальшборт. Мундир тут же намертво провонял смолой. Зато не искупался — маленькая победа.
Только выпрямился на палубе, и тут мне в нос ударил Запах. Палуба между мачтами напоминала Птичий рынок: толкались свиньи в загонах, вдоль бортов стояли многоэтажные клетки с курами, гусями и утками. Вся эта зоология истошно мычала, кудахтала и хрюкала под аккомпанемент отборного мата грузчиков и матросов, трудившихся у грузовой стрелы.
Невольно я вспомнил свою яхту. До бегства в Камбоджу у меня было сорока восьмифутовое чудо — лёгкий карбоновый корпус, мощный дизель, который рычит как сытый тигр, кондиционер, кожаные диваны и бар, где всегда стоит ледяное виски. Вот это был классный кораблик!. А здесь — деревянное вонючее корыто. Добро пожаловать в девятнадцатый век, мать его.
Вдруг над головой раздалось жалобное «Мууууууууу!». Все задрали башки вверх. По грузовой стреле медленно опускалась на палубу здоровенная рыжая корова. Она висела в воздухе, болтая копытами и жалобно мыча, словно понимала, куда её везут. Матросы на лебёдке матерились и крутили ворот, а корова, опускаясь всё ниже, вдруг повернула морду и посмотрела прямо на меня большими влажными глазами с таким философским спокойствием, будто говорила: «Ну что, братан… и ты сюда попал?»
Твою же мать. И в этом зоопарке мне предстоит кантоваться три года.
Сзади раздалось надрывное кряхтение и знакомый бубнёж. Это Архипыч штурмовал трап, попутно пытаясь качать права перед портовыми грузчиками насчет бережного обращения с графскими сундуками. Судя по звукам — с нулевым успехом.
На возвышении кормы — шканцах, как услужливо подсказала мне чужая память, — стояла группа офицеров. Один выделялся сразу: высокий, прямой, как грот-мачта, в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами. Лицо — классический остзейский штамп: холодные глаза, тонкие губы и скулы, об которые можно точить кортики. Он взирал на окружающий хаос с выражением человека, у которого болит зуб, но статус не позволяет морщиться.
Судя по всему, это и был капитан Крузенштерн. Тот самый. Человек-пролив, человек-ледокол и человек-парусник. А пока — просто долговязый немец на государевой службе.
Поправив сюртук, успевший провонять дёгтем и навозом, я решительно шагнул к нему, на ходу выуживая предписание.
— Граф Толстой, — отрапортовал я. — По предписанию Адмиралтейства зачислен в свиту посланника Резанова.
Крузенштерн взял бумагу двумя пальцами, брезгливо, как использованный платок. Пробежал глазами.
— Ещё один из свиты. Живописец. Чудесно, — ледяным тоном произнес он в куда-то в пространство. — Мне морские грузы некуда брать. Бочки с водой в трюм не лезут. Солонину складывать негде. А из Петербурга шлют…
Он осёкся, не став договаривать фразу «всякую штатскую дармоедскую дрянь», но я и так все понял. Капец как знакомо. Производственник ненавидит навязанный сверху офисный планктон.
И тут сбоку раздался радостный вопль:
— Толстой? Федька Толстой? Ты ли это, чёрт тебя дери⁈
Ко мне широким шагом направлялся молодой лейтенант. Открытое лицо, сияющая улыбка. Память Толстого с секундной задержкой выдала досье: Фаддей Беллинсгаузен. Морской корпус, двумя курсами старше.
Твою мать. Мой план-капкан дал трещину, едва я ступил на палубу! Инкогнито протухло, не успев даже отплыть от берега. Если слух о том, что я никакой не художник, а гвардейский бретёр и хулиган, дойдет до Резанова до отплытия — меня ссадят на берег с волчьим билетом и отдадут на растерзание полицмейстеру. И все, — здравствуй, славный Шлиссельбург!
Но деваться было некуда — назад в ялик не прыгнешь.
— Фаддей! — я изобразил бурную радость. — Какими судьбами!
Лейтенант тут же пояснил капитану:
— Иван Фёдорович! Да это же граф Федор Толстой! Мы в Морском Корпусе вместе учились! Он у нас первым стрелком курса был — муху из пистолета снимал! А на саблях ему вообще равных не было!
«Морской корпус» сработал как заклинание. Я буквально услышал, как в голове Крузенштерна щёлкнул тумблер идентификации:
— Вы служили во флоте? — градус льда в голосе капитана заметно снизился.
— Учился в Морском корпусе, ваше высокоблагородие. Затем перевелся в Преображенский полк.
— Гвардия, — Крузенштерн коротко кивнул. Для него это было почти признанием в любви. — Это уже лучше.
Но тут его взгляд снова упал на мои бумаги, и брови поползли вверх, ломая гранитную маску.
— Позвольте… А что же тут написано? «Для снятия видов и физиогномий диких народов…» Вы, стало быть, по художественной части?
Повисла неловкая пауза. Беллинсгаузен вытаращился на меня с таким видом, будто узнал, что лучший стрелок корпуса по ночам вяжет макраме. Надо было срочно гнать пургу, причем с суровым морским уклоном.
— Никак нет, господин капитан! — я вытянулся в струнку и сделал лицо максимально протокольным. — Никаких пасторалей, цветочков и амурчиков! Исключительно военная топография и черчение! Береговые линии, абрисы фортификаций, пеленги и профили гаваней! Строгая геометрия и математический расчёт для нужд Адмиралтейства! А что до «физиогномий» — это канцелярская отсебятина штабных писарей. Сами знаете, какие они бестолочи-с!
Холодные глаза капитана оценивающе окинули меня. Нехорошо так окинули, с подозрением. Его можно было понять: Морской корпус, первый стрелок, гвардия, и вдруг — живописец при посольстве. Я буквально видел, как за этим остзейским лбом складываются два и два и не получается четыре.
— Странный вы художник, граф, — негромко произнес Крузенштерн. — Впрочем, вы принадлежите свите посланника, так что мое дело — сторона!
Фухх! Пока вроде пронесло.
— Ну что же, — капитан вернул мне предписание. — Размещайтесь. Лейтенант Левенштерн покажет каюту. А вашего человека, — он кивнул на Архипыча, застрявшего посреди палубы в баррикаде из сундуков, — в носовой трюм, к японским дикарям. Места мало, потеснитесь. И не путайтесь под ногами у команды.
Он развернулся и вернулся к своим божественным капитанским делам. Аудиенция окончилась.
Хоть капитан и дал мне понять что ему пофиг, кто я и что, шестым чувством я ощущал, что вопрос не закрыт. Просто эту непонятку он решил оставит на потом. Такие люди ничего не забывают — они просто ждут удобного момента. Вот же, вылез не вовремя этот Фаддей!
— Ну вот ты и устроился, — Беллинсгаузен по-дружески хлопнул меня по плечу. — А на капитана не обращай внимания. Иван Фёдорович — добрейшей души человек. Просто его с этой экспедицией в Адмиралтействе до нервного тика довели. Со всех сторон туркают, а он — крайний.
— Знакомая история, — понимающе хмыкнул я.
— Ну, давай я тебе корабль наш покажу!
Фаддей повёл меня по палубе, виртуозно маневрируя между хрюкающими свиньями и бухтами канатов, в которых при желании можно было заблудиться. Попутно вводил в курс дела:
— Вон тот рыжий здоровяк — первый лейтенант Макар Ратманов. Ушаковская школа, настоящий морской волк, с ним лучше не шутить. Вон тот долговязый, на сенбернара похож — твой сосед Левенштерн. Добрейший малый, тоже с Ушаковым повоевал. Но храпит так, что шпангоуты трещат. Лейтенанты Ромберг и Головачев. А это братья Коцебу, юнкера, совсем еще молодые люди, пятнадцати и семнадцати лет…
Я слушал и кивал, старательно запоминая, кто опасен, кто полезен, кто — пустое место. Как в первый день на новой зоне или в новом совете директоров. И, главное, — выяснял, кто играет в карты.
Играли, как выяснилось, все.
Позади нас, спотыкаясь и крестясь на каждую корабельную курицу с выражением ветхозаветного пророка, попавшего в Содом, плёлся Архипыч. С таким расходом святой энергии он к концу плавания должен был стать святым угодником.
— Ну что, Федька, надо тебя на корабле прописать. Собираемся в кают-компании, — подмигнул Беллинсгаузен, завершая экскурсию. — Выпьем рому за встречу, познакомишься с ребятами поближе. Не откажешь?
— Обижаешь. Буду всенепременно.
Вскоре кают-компания «Надежды» напоминала подпольное казино где-нибудь в подмосковных Люберцах образца девяносто пятого. Только вместо малиновых пиджаков — строгие флотские мундиры, а вместо палевого «Амаретто» — забористый ямайский ром. Потолки низкие, того и гляди снесёшь макушкой дубовый бимс, табачный дым висит топором, а в центре под раскачивающимся фонарём — стол, уставленный бутылками и нехитрой морской закусью.