Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 5)

Вокруг суетились инженеры в промерзших валенках и полушубках. Яковлев, с красным от мороза лицом, лично проверял крепление датчиков и тонких, шелковых ленточек, наклеенных по всей поверхности макета. Я стоял чуть поодаль, кутаясь в воротник шинели, и чувствовал себя режиссером какого-то абсурдистского театра.

— От винтов! — раздалась команда.

Один за другим, с оглушительным, раздирающим уши ревом, ожили четыре мотора бомбардировщика. Снежный вихрь, поднятый воздушным потоком, ударил в лицо, заставив зажмуриться. Снег летел сплошной стеной, напрочь скрывая макет.

— Давай, понемногу! — крикнул я, махая рукой.

Рев моторов усилился, превращаясь в сплошной, вибрирующий гул, от которого, казалось, дрожала земля. Снежная пелена стала настолько плотной, что в ней едва угадывался темный силуэт самолета. Инженеры, стоявшие у лебедок, пытались запустить дымовые шашки, чтобы визуализировать потоки, но дым мгновенно рассеивался в этом рукотворном буране.

— Максимальный! — проревел Яковлев.

Моторы взвыли на полную мощность. Поток воздуха достиг, по расчетам, двухсот пятидесяти, может, двухсот восьмидесяти километров в час. Макет на своей ферме задрожал, затрясся. Шелковые ленточки на его поверхности превратились в одну сплошную, трепещущую серую массу. Приборы, подключенные к датчикам, лихорадочно задергались.

Мы «продували» его почти час, меняя угол атаки, поворачивая макет. Инженеры, рискуя быть сдутыми, подбегали, чтобы что-то поправить, и тут же отскакивали назад. Когда моторы наконец смолкли, и снежная буря улеглась, наступила оглушительная тишина.

Вечером, в тепле штабного барака, мы разбирали полученные данные. Яковлев, черный от копоти и усталости, но с горящими глазами, раскладывал на столе осциллограммы.

— Кое-что мы все-таки получили, Леонид Ильич, —возбужденно говорил он. — Общая картина обтекания ясна. Есть проблемы с зализом крыла, вот здесь, видите, срыв потока начинается раньше, чем мы думали. И с фонарем надо поработать, он дает сильные завихрения.

Он был оптимистом. Но я, глядя на эти рваные, нечеткие кривые на бумаге, понимал, что все это — лишь жалкие крохи. Мы работали вслепую. Мы пытались угадать поведение самолета на скорости в шестьсот километров в час, обдувая его потоком в двести пятьдесят. Это было все равно что пытаться предсказать поведение океанского лайнера, тестируя его модель в дачном пруду.

Эксперимент доказал лишь одно: без настоящей, большой аэродинамической трубы наш истребитель был обречен. Мы не могли рисковать, строя его на основе этих гаданий на кофейной гуще. А трубы не было. И не предвиделось в ближайшие годы. Тупик. Полный и окончательный.

В ту ночь я почти не спал. Мысль о том, что весь проект, в который было вложено столько сил, за который я отвечал головой, зашел в непробиваемый технологический тупик, была невыносимой. Я снова и снова прокручивал в голове варианты, и каждый из них был хуже предыдущего. Ждать, пока построят нашу трубу, было равносильно самоубийству. Строить самолет вслепую, на основе данных «продувки» за бомбардировщиком, — авантюра, которая почти наверняка закончится катастрофой первого же прототипа и моим собственным расстрелом.

И тут, в предрассветной серой мути, когда мозг уже был полностью выжжен бесплодными поисками, в сознании вспыхнула одна, совершенно дикая, безумная, почти немыслимая идея. А что, если?..

Если у нас нет нужного инструмента, значит, нужно использовать чужой.

Идея была настолько дерзкой, что от нее перехватило дыхание. Провести секретные испытания модели нашего новейшего, сверхсекретного истребителя за границей. В аэродинамической трубе потенциального противника. В Америке.

Это было абсолютное безумие. Это шло вразрез со всеми мыслимыми правилами секретности и конспирации. Но чем больше я думал об этом, тем яснее понимал, что другого выхода у меня просто нет. Это был единственный, последний, отчаянный шанс.

Риски были колоссальными. Утечка информации. Провал операции. Обвинение в шпионаже и измене родине. Но и ставка была не меньше. Успех давал нам не просто цифры. Он давал нам самолет, давал превосходство в воздухе, давал шанс выстоять в будущей войне.

Нужен был безупречный план. Действовать через официальные каналы, через «Большой Амторг», было невозможно. Это немедленно вызвало бы подозрения и у американской контрразведки, и, что еще опаснее, у наших собственных «органов». Ягода с удовольствием вцепился бы в такой подарок.

Нет. Действовать нужно было иначе. Через подставную, частную фирму. Легенда должна была быть железобетонной. Некая небольшая европейская компания, скажем, швейцарская или шведская, разрабатывает новый «спортивный» или «почтовый» самолет. И для проверки его аэродинамики она на коммерческой основе арендует трубу у одного из американских частных авиационных заводов или университетов, где к таким заказам привыкли и не задают лишних вопросов.

План был дерзким, но он мог сработать. Оставалось главное — найти такую фирму, таких людей. И здесь у меня был только один инструмент, способный решить задачу такого уровня.

Утром, едва приехав на работу, я вызвал к себе Судоплатова.

— Павел Анатольевич, — я смотрел ему прямо в глаза, — есть задача особой важности. Исключительной секретности и исключительной срочности.

Я изложил ему суть. Без эмоций, как постановку технической проблемы.

— Мне нужно найти в Соединенных Штатах частную авиастроительную или инжиниринговую фирму, которая обладает современной аэродинамической трубой, способной работать на больших, околозвуковых скоростях. И которая за очень большие деньги, не задавая лишних вопросов, согласится провести серию продувок модели «скоростного почтового самолета» по нашим чертежам.

Судоплатов слушал с каменным лицом, ничем не выдавай чувств, но я видел, как в его глазах загорелся азартный, хищный огонек. Чувствовалось: этакая задачка как раз была по нему.

— Легенда прикрытия, каналы связи, вывоз модели и наших инженеров под видом сотрудников подставной фирмы — все это на вас, — продолжал я. — Любые ресурсы — в вашем распоряжении. Срок — минимальный. Действуйте!

Глава 3

Ставя задачу перед Спецотделом, я подчеркнул ее срочность. Поэтому плохие новости не заставили себя ждать. Уже через три дня на мое имя поступила докладная записка. Вывод в ней был однозначен: провести секретную продувку модели нашего истребителя в какой-либо из зарубежных аэродинамических труб «простым» путем, даже через подставную фирму из нейтральной Швейцарии, практически невозможно. Американские лаборатории NACA и ведущих авиационных университетов работали в режиме строгой секретности, тщательно проверяя каждого коммерческого заказчика. Так запросто соваться туда с «моделью спортивного самолета» было верхом наивности и прямым путем к провалу. Никакую постороннюю фирму туда прост не пустят. Только свои: гиганты типа Боинг, Локхид или Дуглас — могли рассчитывать на беспрепятственное сотрудничество.

В общем, за здорово живешь такое не провернуть. Тут только два варианта — или «втереться в доверие» к американцам, стать для них настолько важным и выгодным партнером, чтобы они сами, ради многомиллионного контракта, закрыли глаза на некоторые странности и оказали «небольшую дружескую услугу», или… Или раз и навсегда забыть про аэротрубу NACA.

Именно в тот момент, когда я сидел, погруженный в эти безрадостные мысли, в кабинет без доклада, почти вломившись, вошел Маленков. Вид у него был встревоженный, он с порога, не здороваясь, начал говорить.

— Леонид, у меня беда. Катастрофа. Ты помнишь наш разговор про Завод № 22 в Филях?

Я молча кивнул.

— Так вот, они встали. Окончательно. Производство ТБ-3 прекращено по твоему приказу. ТБ-6 и прочие творения Туполева ты зарубил. Новый скоростной СБ еще на бумаге, до серии ему — как до луны. Завод, флагман нашей авиапромышленности, стоит! Директор каждый день обрывает мне телефон, рабочие пишут в ЦК, в «Правду», что их оставили без работы. Еще немного, и начнется бунт. — Он плюхнулся в кресло напротив и вытер лоб платком. — Серго Орджоникидзе рвет и мечет. Что мне делать? Может, черт с ним, возобновим пока производство этих старых «летающих сараев»? Хоть какая-то загрузка…

— Ни в коем случае, — резко прервал его я. — Георгий, мы не можем тратить народные деньги на бомбардировщик, который уже сейчас полностью устарел! Мы будем выглядеть полными идиотами в глазах Хозяина после всего, что было сказано на совещаниях. Возврата к ТБ-3 не будет. Никогда!

— Но что тогда⁈ — почти взвыл он. — Что им делать⁈ Это наш лучший завод, единственный, умеющий производить цельнометаллические самолеты по полному циклу!

Я медленно подошел к шкафу с чертежами.

— У нас есть решение. Готовое, простое и эффективное. Мы просто о нем забыли в суете последних месяцев.

Я развернул на столе большой синий лист кальки. На нем был изображен угловатый, до предела функциональный трехмоторный самолет с характерной «рубленой» кабиной и гофрированной обшивкой.

— «Юнкерс-52», — сказал Маленков, узнав силуэт. — Точно. Мы же еще два года назад, по твоей наводке, закупили и лицензию, и несколько машин. Но…

— Да, — подхватил я, — но тогда все это увязло. Сначала Туполев сопротивлялся, не желая видеть на своем заводе «чужака». Потом были проблемы с адаптацией под наши двигатели, с технологией. Потом немцы начали темнить, не передали всю документацию. Но основа-то есть! Оснастка частично готова! А главное — сейчас армии и гражданскому флоту как воздух нужен массовый, надежный транспортный самолет!