Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 7)

Крепко подумав, я понял — чтобы все это реализовать, провернуть эту грандиозную, почти фантастическую аферу, нужен был союзник. Могущественный, прагматичный, пользующийся абсолютным доверием Хозяина и, что самое главное, лично заинтересованный в этой поездке. И такой человек был мне известен только один — Анастас Микоян.

Я позвонил ему по «вертушке» и попросил о встрече по неотложному делу. Через час я уже был в его кабинете.

Я начал издалека, с проблемы простоя завода в Филях, а затем плавно перешел к недовольству Сталина состоянием пассажирской авиации.

— … и мы с Георгием Максимилиановичем подумали, Анастас Иванович, что было бы здорово не просто латать дыры, а совершить прорыв. Закупить в Америке лицензию на их новейший «Дуглас».

Микоян слушал внимательно, и идея ему явно нравилась.

— Правильно мыслите. Хороший пассажирский самолет — это престиж страны.

— Но чтобы провернуть такую сделку, нужна делегация особого уровня, — я перешел к главному. — Нужен человек, который сможет говорить с этими американскими капиталистами на равных. Член Политбюро. Например, нарком, отвечающий за работу советской пищевой промышленности, который по долгу службы интересуется их технологиями консервирования и заморозки…

Он хитро прищурился, поняв, куда я клоню.

— Идея хорошая. Но очень дорогая. Валюта, сам понимаешь…

— Мы окупим ее сторицей, — заверил я его. — Но я подумал, что и для вас, для вашей отрасли, это может быть уникальная возможность. Увидеть их мясокомбинаты, холодильные установки. Привезти оттуда технологии, которые помогут накормить страну.

Анастас Иванович явно заинтересовался. Помощник наркома уже дважды заглядывал к нам, пытаясь понять, когда Микоян освободится для других посетителей. Но мы вс говорили и говорили. Однако я видел, что он колеблется — чтоо-то ему мешало признать мою правоту. И тут я решил выложить свой главный, личный козырь:

— Поездка будет сложной. Мне нужен будет помощник, которому я доверяю. Технически грамотный, с блестящим знанием английского. Я хотел бы взять с собой вашего брата, Артема. Он сейчас активно участвует в проектировании нашего нового истребителя, работает в группе Яковлева. Для него увидеть заводы «Дугласа», их организацию труда, их технологии — это была бы бесценная школа. Он вернется оттуда другим человеком, с новым восприятием инженерных задач…

Это оказался очень сильный аргумент! Микоян откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

— Леонид, дорогой! Ты кого угодно уговоришь! — Хорошо, — он посерьезнел. Поговорю с Хозяином. Думаю, он поддержит. И валюту на самолет, и на твои… — он сделал многозначительную паузу, — … «сопутствующие технические нужды», я выбью. Готовь предложения по маршруту, и кандидатуры в делегацию!

Я вышел из его кабинета с чувством почти полной победы. Казалось, все складывалось идеально. Я вернулся к себе в ЦК, чтобы отдать первые распоряжения по подготовке поездки.

И в этот момент в кабинете резко, пронзительно зазвонил телефон «вертушки». Я снял трубку.

— Леонид Ильич? — голос на том конце был мне незнаком, но в нем слышалась тревога. — Вас беспокоит заведующий родильным отделением кремлевской больницы…

Внутри все оборвалось.

— Что с женой? — выдохнул я.

— У Лидии Николаевны начались преждевременные роды. Состояние тяжелое. Мы делаем все возможное, но, сами понимаете…

Я не помню, как бросил трубку. Не помню, как выбежал из кабинета, ничего не сказав ошеломленному помощнику. Я помню только оглушительный стук собственного сердца и одну-единственную, отчаянную мысль, бившуюся в мозгу: «Только бы им помогли! Только бы они были живы!»

Глава 4

Ясный, морозный день. Сегодня — первый день весны, но зима пока и не думает сдаваться. Из окон родильного отделения Кремлевской больницы на улице Грановского открывался вид на заснеженный Александровский сад и строгие, зубчатые стены нашей древней крепости. У московских властей в лице Мельникова наконец-то дошли руки до кремля: стены постепенно реставрировались, приобретая привычный мне карминно-красный цвет, на башнях двуглавых орлов меняли на звезды. Но мне было не до красот. Я стоял в гулком коридоре, вдыхая стерильный, больничный запах, и ждал.

Наконец, дверь палаты отворилась, и вышла Лида. Бледная, осунувшаяся, но с таким счастливым, таким светлым выражением лица, какого я у нее еще никогда не видел. За ней медсестра в накрахмаленном чепце несла маленький, туго спеленутый сверток белого байкового одеяла.

— Девчонка, — прошептала Лида, когда я осторожно, боясь дышать, заглянул внутрь. — Похожа на тебя.

Из свертка на меня смотрело крошечное, сморщенное, красноватое личико и пара серьезных, темных глаз. Дочка. Моя дочь. Семимесячная, появившаяся на свет раньше срока, но, как сказал профессор Плетнёв, «удивительно крепкая и жизнеспособная». В этот момент все мои грандиозные планы, все интриги, вся борьба за власть и будущее страны потеряли всякий смысл. Был только этот маленький, живой комочек, который сопел во сне, и огромная, всепоглощающая волна нежности и ответственности, накрывшая меня с головой.

Девочку решили назвать Галей. Первые недели дома превратились в один сплошной, сумбурный день, наполненный новыми, непривычными заботами. Пеленки, распашонки, марлевые подгузники, которые нужно было стирать и кипятить. Детская кроватка, которую мне доставили прямо из спецраспределителя. Бессонные ночи, когда Галочка плакала, и мы с Лидой, растерянные и невыспавшиеся, по очереди качали ее на руках.

Я старался как можно больше времени проводить дома, забросив почти все дела. Впервые за долгое время мы с Лидой были по-настоящему вместе, объединенные этой общей, радостной и немного пугающей заботой. Она полностью погрузилась в материнство, и на ее лице снова появилось то спокойное, умиротворенное выражение, которое я так любил. Казалось, все тревоги и обиды прошлого ушли безвозвратно. Я был счастлив. Абсолютно, безоговорочно счастлив.

Эта хрупкая идиллия рухнула в одночасье. Однажды утром я заметил, что глазки у дочки воспалились, припухли, а из уголков сочится гной. Лида, бледная от страха, пыталась промывать их слабым раствором марганцовки, но становилось только хуже. Вызванный по «вертушке» профессор Плетнёв, осмотрев ребенка, нахмурился.

— Бленнорея, — произнес он это страшное, незнакомое слово. — Гнойный конъюнктивит. Очень неприятная вещь у новорожденных. Будем лечить ляписом.

— Промойте фурацилином, — машинально, на автомате, брякнул я, вспомнив, как это делалось в прошлой жизни.

Плетнёв удивленно поднял на меня брови.

— Чем-чем, простите? Фура… цилином? Никогда не слышал о таком препарате, голубчик. Что это?

И тут я замолчал, чувствуя, как ледяной пот выступил на лбу. Фурацилин. Ну конечно — его же еще не изобрели. Этого простого, но эффективного при глазных инфекциях антисептика не существует… Как и многого, многого другого.

Плетнёв ушел, а я остался один на один с внезапным, чудовищным осознанием ужасающей хрупкости в этом мире детской жизни. В моей памяти, в моем мире, большинство детских болезней были досадной неприятностью — прививка, таблетка, несколько дней дома. А здесь… Здесь все было иначе. Я вдруг с ужасающей ясностью вспомнил то, о чем старался не думать. Вспомнил жуткие главы из учебников по истории медицины. Дифтерия, с ее серыми пленками в горле, от которой дети задыхались в страшных мучениях. Скарлатина, корь, полиомиелит, (одна из его жертв — ни много ни мало, президент США), превращавший здоровых малышей в беспомощных калек. Коклюш. Туберкулезный менингит, который был стопроцентным смертным приговором. Целый легион невидимых убийц, поджидавший каждого ребенка, и против которого у медицины этого времени практически не было оружия.

Моя маленькая, беззащитная дочка, лежавшая сейчас в своей кроватке, была мишенью для них всех.

Страх, холодный, животный, сжал сердце. Я, человек, перекраивавший судьбы стратегических отраслей, оказался абсолютно бессилен защитить своего собственного ребенка. И в этот момент страх сменился яростью. Злой, холодной яростью. Если в этом мире нет лекарств, значит, они должны появиться. Причем — немедленно!

Но как? Фурацилин… убейте меня, не знаю, ни — как его делают, ни — кто его придумал. Так, а что я знаю? Ну конечно же — Флеминг и его заплесневелая чашка Петри! Вроде бы он уже открыл этот свой пенициллин, только вот производство было налажено уже во время Второй мировой войны. И еще… сульфаниламиды. Да! Простой, как хозяйственное мыло, белый стрептоцид, который в моей прошлой жизни стоил копейки и лежал в каждой аптечке. Он должен, он просто обязан уже где-то существовать!

На следующий день, едва дождавшись утра, я бросился в библиотеку ЦК. Заказав подшивки немецких химических журналов, я впился в них взглядом, ища вслепую, по ключевым словам: «бактерии», «инфекция», «краситель». Голова шла кругом от незнакомых формул. Становилось ясно, что без помощи профессионала я утону в этом море информации.

Рука сама потянулась к «вертушке». Только вот кму звонить? Наркомздрав — бюрократы. Нужен был не просто чиновник, а ученый с незашоренным взглядом, с глобальным видением, способный мыслить широкими, междисциплинарными категориями. И такой человек был. Вавилов.