Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 42)
— Помню. Громко дверью хлопнул, когда уезжал. Коба тогда был в ярости.
— Анастас Иванович, без его знаний наши новые моторы — просто дорогой металлолом. Мы купили «железо», но кормить его нечем. Ипатьев — это ключ к высокооктановому топливу. Но насколько он любит коммунистов — сами знаете. Боюсь, как бы мне не завалить все дело!
В маслянистых глазах Микояна вспыхнула смешинка.
— Что, Лёня? Хочешь выставить меня на передовую?
— Именно. Вы — член ЦК. Нарком. Для него, человека старой Империи, это статус, знак уважения. Если пригласим его сюда, в приватной обстановке… Шанс есть.
Микоян кивнул, откладывая бумаги.
— Добро. Зови. Армянский коньяк найдется, лимон нарежем. Посидим, поговорим как русские люди на чужбине.
— Только, Анастас Иванович, тактику сменим, — я понизил голос, склоняясь над столом. — Разыграем классику. Я буду цербером. Давить на факты, на угрозу войны, провоцировать. А вы — миротворцем. Сглаживать углы, сулить гарантии, бить на ностальгию. «Плохой и хороший полицейский».
Микоян рассмеялся, блеснув белыми зубами.
— А ты хитрец, Леонид. Ладно. Побуду добрым следователем. Тащи своего генерала.
Вечером люкс Микояна превратился в уютную ловушку. Свет приглушили, в хрустале играл янтарь коньяка, на блюде желтел лимон и темнел шоколад — натюрморт, призванный разбудить память о потерянной жизни.
Ипатьев прибыл с точностью хронометра. Семьдесят лет не согнули его спину — он держался прямо, как будто проглотил офицерскую шашку. Седой, грузный, с умными и бесконечно усталыми глазами за толстыми линзами. В каждом его движении сквозила настороженность: он явно ждал если не яда в бокале, то ордера на арест.
— Присаживайтесь, Владимир Николаевич, — бархатным голосом произнес Микоян, наполняя пузатые фужеры. — Рады видеть. Родина вас помнит.
Губы старика искривила горькая усмешка.
— Помнит… Лишает гражданства, поливает помоями в газетах, грозит судом. Избирательная у Родины память, дражайший Анастас Иванович!
— Лес рубят — щепки летят, — мягко парировал нарком, пододвигая бокал. — Времена сложные. Но мы здесь не для того, чтобы копаться в золе обид. Мы здесь ради будущего. Ради победы в грядущей войне, Владимир Николаевич. А она неизбежна. И Россия в ней может сгореть дотла, если останется без щита.
Пришло время и мне сказать пару слов.
— Владимир Николаевич, к черту лирику. Я читал ваши статьи. Полимеризация олефинов, каталитический крекинг. Вы научились делать то, что остальным не по зубам — превращать нефтяные отходы в жидкое золото.
Глаза старика за стеклами очков на мгновение ожили. Наука была единственным, что еще могло зажечь в нем огонь.
— Не совсем отходы… — в голосе Ипатьева прорезались лекторские интонации. — Мы берем газы крекинга. На фосфорном катализаторе собираем из коротких молекул длинные цепочки. Получаем «изооктан». Это своего рода «концентрат мощности» — химически чистое вещество, эталон горения. Оно не детонирует в цилиндрах моторов. Добавляя его в обычное топливо, мы получаем бензин с октановым числом сто. Американские военные в восторге — их истребители на нем летают на тридцать миль быстрее и поднимаются выше.
— Вот именно, — жестко сказал я. — А наши в лучшем случае летают на семьдесят восьмом. И когда начнется война, наших мальчишек будут сбивать, как куропаток, просто потому, что у «Мессершмиттов» и «Юнкерсов» моторы будут мощнее. А авиационный двигатель сейчас — это основа основ. Будут сильные моторы — будет превосходство в воздухе, будет победа. Нет — нет. Владимир Николаевич, вы можете ненавидеть большевиков сколько угодно. Но я не верю, что русский офицер Ипатьев хочет видеть немецкие кресты над Петербургом.
Он вздрогнул, как от удара. Патриотическая струна была затронута верно.
— Что вы от меня хотите? — мрачно спросил он, глядя в стол. — Я связан жестким контрактом с UOP. И не могу просто передать вам патенты, — меня засудят и уничтожат.
— Нам не нужны официальные патенты за миллионы долларов, — я доверительно понизил голос. — Нам нужно направление. Принцип. Формула катализатора. Температурные режимы. Остальное наши инженеры додумают сами.
Ипатьев медленно поставил бокал на стол, так и не пригубив. Стекло звякнуло о столешницу в полной тишине. Лицо старого академика окаменело, а в глазах, за толстыми линзами, вспыхнул холодный, злой огонь.
— Направление, говорите? — его голос вдруг стал сухим и жестким, в нем прорезались интонации генерал-лейтенанта Императорской армии. — А я вам скажу направление. Вон. Оставьте меня в покое!
Микоян дернулся, но промолчал.
— Вы просите меня дать вам в руки оружие, — продолжил Ипатьев, и голос его набирал силу. — Но скажите мне, милостивые государи, по какому праву вы им владеете? Кто вы такие? Вы — узурпаторы.
У Микояна побелели костяшки пальцев, сжимавших ножку бокала. Ипатьев же говорил, распаляясь все сильнее и сильнее.
— Вас никто не выбирал! Русский народ не давал вам мандата на правление. Вы разогнали Учредительное собрание штыками пьяных матросов. Вы захватили власть силой, как бандиты с большой дороги, и удерживаете её страхом. Вы превратили великую Империю в концлагерь, где эффективность заменена штурмовщиной, а справедливость — расстрельными списками.
Анастас Иванович попытался что-то вставить, но Ипатьев не дал ему такой возможности.
— Вы уничтожили цвет нации. Выгнали, сгноили в лагерях, расстреляли в подвалах. И теперь вы приходите ко мне, к человеку, у которого вы отняли Родину, и просите помочь вам укрепить этот режим? Чтобы вы могли и дальше давить крестьян танками и травить газом?
Тут я не мог не вмешаться.
— Знаете, не мы это начали. Все началось со «столыпинских галстуков» и казачьих умиротворений деревни. Зато мы с этим покончили. Говорите, нас никто не выбирал? Еще как выбрали! Только выборы проходили не по этой вашей иезуитской «куриальной» системе. Выбрал нас народ, взявший винтовки и отправившийся воевать за советскую власть. Знаете какую численность имена Красная Армия в 1919 году? Три миллиона штыков! У белых — в восемь раз меньше. Вы действительно думаете, все эти три миллиона были «жиды-коммунисты»?
Но бывшего генерала было нелегко сбить с панталыку. Он продолжал гнуть свою линию:
— Вы обманули их, только и всего. Коммунизм — это раковая опухоль. Он несовместим с созиданием. Где вы, там разруха и ложь. Я служу науке и, смею надеяться, России. Но я никогда не буду служить Коминтерну. И не дам вам ни формулы, ни совета. Пусть ваша система рухнет под тяжестью собственной некомпетентности. Это будет высшая справедливость.
— Ха! Еще чего! — жестко усмехнулся я. — Мы просто купим технологию у ваших хозяев. Да, дороже. Придется для этого отнять у русских крестьян еще больше зерна. Но ведь это же в их интересах — обеспечить, чтобы им на головы не падали бомбы. А про «некомпетентность» — чья бы корова мычала! Вы правили сотни лет, и все это время Россия ходила в отстающих. Напомнить, сколько в 13-м году было авто в Петербурге, а сколько — в Нью-Йорке? Мы, прежде всего, пожинаем плоды
В люксе повисла тяжелая, звенящая пауза. Микоян побледнел — слышать такое в лицо члену ЦК было не просто непривычно — это было неслыханной дерзостью. Но он сдержался. Выдержка у Анастаса Ивановича была железной.
Вместо того чтобы обрушиться на оппонента, он тяжело вздохнул и, взяв бутылку, плеснул в бокал Ипатьева еще коньяка.
— Вы судите излишне резко, Владимир Николаевич, — его голос звучал мягко, с какой-то особой кавказской грустью, которая обезоруживает лучше крика. — Вы солдат, вы видели кровь и имеете право на гнев. Но у ненависти плохие глаза, они видят только прошлое.
Микоян подался вперед, глядя на академика, как на дорогого ему, но заблудшего родственника.
— Вы говорите — пусть система рухнет. Допустим. Но вы, как химик, знаете закон сохранения материи. Если что-то исчезает, на его место приходит другое. Если исчезнет Советский Союз, на его месте не возникнет чудесным образом Российская Империя с балами и юнкерами.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
— Возникнет пустота. Вакуум. И этот вакуум заполнит тот, кто сейчас точит зубы в центре Европы. Вы ведь знаете немцев, Владимир Николаевич. Они давно точат зубы на нас.
Ипатьев молчал, но его взгляд перестал метать молнии, став настороженным.
— А теперь все стало только хуже. Гитлер — это не кайзер Вильгельм, — продолжил Микоян, нажимая на самую болезненную точку. — Это зверь совсем иной, новой породы. И у него в распоряжении лучшая в мире химия. «ИГ Фарбен». Они делают синтетический каучук, они делают бензин из угля. Если мы падем, если Россия останется беззащитной, они придут не власть менять. Плевать им на нашу власть. Они придут за землей, за шахтами, за бакинской нефтью, — той самой, которую вы когда-то исследовали. И за нашими людьми, которых они считают удобрением для своего тевтонского Рейха.
— Почитайте для интереса «Майн Кампф» — добавил я. — Там все очень прозрачно и недвусмысленно. Мы для них — потенциальная колония, не более того.
Микоян поднял бокал, глядя на свет.
— Вы можете ненавидеть большевиков. Но вы русский человек. Неужели вам будет легче от мысли, что ваши открытия послужат не России, пусть и советской, а тысячелетнему Рейху? Неужели вы хотите, чтобы немецкий сапог топтал мостовые вашего родного Петербурга только потому, что у нас не было хорошего топлива?