Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 44)
— Прав, чертяка! Отставить Бостон. Едем к «Харвестеру». Заполучим их технологии здесь и сейчас.
Завод «Трактор Воркс» корпорации «Интернейшенел Харвестер» оказался натуральным городом в городе. Нас, после звонка из «Амторга», пустили в святая святых — цех точной механики. Это был храм чистоты посреди заводского ада. Кондиционированный воздух, рабочие в белых халатах склонялись над станками, которые работали почти бесшумно.
— Экс-Селло, — прошептал Грачев, как завороженный глядя на ряд прецизионных расточных станков. — А вон, смотрите, «Цинциннати» для бесцентрового шлифования… Они тут плунжеры в зеркало выводят.
Переговоры с руководством технического департамента «Харвестера» были жесткими. Американцы, суровые практики, прекрасно понимали, что мы хотим купить не их тракторы, а их «ноу-хау». Но Великая депрессия была моим лучшим союзником. Заказы падали, и живые деньги «русских коммунистов» пахли так же приятно, как и любые другие.
К концу дня мы сформировали пакет. Он был огромен и стоил целое состояние. Мы закупали не готовые насосы, а «средства производства»:
— Полную технологическую карту на производство их новой плунжерной пары.
— Лицензию на метод химико-термической обработки игл распылителей.
— И главное — партию того самого прецизионного оборудования: расточных головок, притирочных станков и контрольно-измерительной аппаратуры, которой в СССР не было в принципе.
Общая сумма контракта, с учетом обучения наших специалистов, приближалась к тремстам тысячам долларов. Переговоры о «бартере» ни к чему не привели. Та же история что и со Студебеккером: «мы не меховое ателье, мы не мукомольный завод». Всем нужны доллары!
Когда я увидел итоговую цифру, меня прошиб холодный пот. Протащить такую сумму одной строкой через Кагановича после давнишнего скандала со Студебеккер было абсолютно невозможно. Он, в своем нынешнем мстительном настроении, вцепился бы в этот контракт как бульдог. Зарубил бы сделку просто из принципа, чтобы показать «этому выскочке Брежневу», кто здесь зам Микояна и кто держит кассу.
Нужно было действовать хитрее.
Вечером в номере отеля я сел за стол. Рядом сели Грачев, Устинов и пара толковых экономистов из «Амторга». Мы заказали крепкого кофе и начали операцию, которую я про себя назвал «разделка туши».
— Так, товарищи, — говорил я, чиркая карандашом по черновику контракта. — У нас есть слон ценой в триста тысяч. Целиком он в дверь к Кагановичу не пролезет. Значит, будем резать на котлеты.
Раскрыв первую папку, прокомментировал ее содержимое:
— Так, лицензию на техпроцесс оформляем как «консультационные услуги». Сумма — тридцать пять тысяч долларов. Это мелочь, подпишет не глядя.
— Далее, — я отчеркнул следующий пункт. — Оборудование. Нельзя подавать его единым списком «цех топливной аппаратуры». Разбиваем на лоты.
— Два расточных станка Ex-Cell-O, — предложил Грачев, поняв мою мысль. — Запишем как оборудование для ремонта подшипников.
— Отлично. Цена — пятьдесят тысяч. Контракт номер два.
— Хонинговальные станки и притиры, — продолжил я. — Оформим как «станки для производства гильз цилиндров авиамоторов». Авиация у нас в почете, а сумма — всего шестьдесят тысяч. Контракт номер три…
Мы сидели за полночь. К утру на столе лежала не одна толстая папка, а шесть тонких. Шесть разных, и вроде бы не связанных между собой контрактов на суммы от сорока до семидесяти тысяч долларов каждый. Для разных наркоматов, под разными предлогами. Общая сумма осталась прежней, но теперь она была раздроблена и надежно замаскирована в потоке текучки.
На следующее утро, вернувшись в Нью-Йорк, я поочередно, с интервалом в час-полтора, заходил в люкс к Кагановичу.
В десять утра:
— Михаил Моисеевич, тут срочная мелочевка для ремонтных мастерских «Сельхозтехники», станки на замену. Полтинник всего. Виза нужна.
Каганович, завтракавший яичницей, лениво махнул рукой и черкнул подпись, даже не читая спецификацию.
— Да хрен с ним, пусть берут. Ремонт — дело нужное.
В полдень, в коридоре:
— А, Михаил Моисеевич! «Авиапром» просит докупить пару станков для моторных гильз. Сумма пустяковая, в бюджет вписываемся.
— Давай сюда, — буркнул он, подписывая на ходу.
Вечером:
— Михаил Михайлович…
— Да отстань ты! Говорю — до ста тыщь решай сам!
— Нет уж, вы позвольте…
В общем, к вечеру все шесть контрактов были завизированы. Замнаркома, упиваясь своей властью «казнить и миловать», так и не понял, что собственноручно, по кусочкам, одобрил создание в СССР целой отрасли высокоточного дизелестроения. И даже не поморщился.
— Ну вот и всё, Виталий Андреевич, — сказал я вечером Грачеву, складывая папки в гостиничный сейф. — Вот так у нас дела делаются. Слона надо есть частями!
Глава 18
Утром меня разбудил чернокожий портье с серебряным подносом. На нем — желтый бланк «Western Union».Текст телеграммы был лаконичен:
Наша «восточная» группа возвращалась с охоты.
— Дмитрий Федорович, — окликнул я Устинова, который в соседней комнате паковал чертежи «Токко». — Оставьте бумагу. Собирайтесь. Едем в аэропорт. Грачев пусть отдыхает, он свою вахту отстоял, а мы с вами проветримся.
Спустившись в гараж отеля, мы забрали наш вишневый «Студебеккер». Парковщик уже подогнал его к выезду, надраив хром до зеркального блеска. Мотор отозвался сытым урчанием, и мы вынырнули в чикагский полдень.
Путь до Муниципального аэропорта Чикаго занял полчаса. Погода, словно желая оправдать прозвище города — «Город ветров», — испортилась. Со свинцовой глади озера Мичиган дул шквалистый, порывистый «мордотык», гнавший по улицам мусор и пыль. Машину ощутимо покачивало даже на стоянке.
Сам аэропорт оказался настоящим муравейником — на этот момент самым загруженным авиаузлом мира. Никаких рамок, досмотров и паранойи безопасности, к которой я привык в двадцать первом веке. Пассажиры в шляпах и пальто шли к самолетам прямо по бетону, провожающие махали им с открытой террасы ресторана, а между ними сновали юркие тягачи с багажом. Никому еще не пришло в голову тащить на борт самолета взрывчатку. Не удивлюсь, если и личное оружие в самолет можно проносить вполне легально. Патриархальные нравы, чего уж там…
Мы с Устиновым поднялись к панорамному окну терминала.
— Смотрите, Дмитрий Федорович, — кивнул я на заходящий на посадку серебристый двухмоторный «Боинг-247». — Сейчас начнется… воздушный цирк Барнума и Бейли.
Зрелище и правда было не для слабонервных. Ветер был настолько сильным, что самолет шел к полосе не носом, а боком — «крабом», как говорят летчики. Угол сноса градусов тридцать. Со стороны казалось, что пилот промахнулся или спятил: машина летела мимо оси, и вот-вот должна была зацепить крылом землю или кувыркнуться с бетонки.
— Разобьется… Ох разобьется! — напряженно выдохнул Устинов, вцепившись в подоконник.
Но в самый последний момент, в метре от земли, пилот ювелирным движением педалей довернул машину по оси. Дым от покрышек, мягкое касание — и самолет побежал по полосе как по рельсам.
— Обратите внимание на разметку поля, — я указал на паутину бетона за окном. — Видите? У них тут не одна полоса, а целая звезда. Восемь направлений, крест-накрест, как на британском флаге.
— И зачем же столько бетона переводить? — удивился Устинов.
— Это не просто так! Тут особая геометрия, — спасающая жизни. Самолеты сейчас легкие, схема с хвостовым колесом делает их неустойчивыми на пробеге. Чуть дунет в бок — и машину разворачивает, получается «циркуль», ломаются стойки шасси. А здесь диспетчер всегда может выбрать ту полосу, которая смотрит строго против ветра.
— Разумно, — оценил Устинов. — Надо бы нам этот опыт для наших степных аэродромов перенять. В Казахстане ветра не тише.
Тем временем «Боинг» зарулил к терминалу. Винты остановились, и из люка, придерживая шляпы, чтобы их не унесло ветром, начали выходить пассажиры. Яковлева и Артема Микояна я узнал сразу — они выглядели уставшими, но их глаза горели тем особым, хищным азартом, который бывает только после большой и удачной добычи.
Встреча была короткой — не то место, чтобы обниматься. Мы быстро загрузили их чемоданы в огромный багажник «Студебеккера» и нырнули в тишину и прохладу салона.
Едва машина тронулась, Яковлев, сидевший сзади, подался вперед.
— Леонид Ильич, поездка — на славу! — выпалил он. — С «Ферчайлдом» по радиокомпасам ударили по рукам. А главное — «глаза», — Яковлев похлопал по объемному кофру, лежащему у него в ногах. — Шерман Фэйрчайлд оказался сговорчивым малым. Мы выбили лицензию не только на навигацию, но и на их новые длиннофокусные аэрофотоаппараты. Это, Леонид Ильич, лучшая в мире оптика. Объективы — как телескопы, фокусное расстояние до метра!
— А зачем такие трубы? — удивился Устинов.
— Чтобы снимать с семи тысяч метров, — пояснил конструктор. — Самолет идет в стратосфере, его с земли не слышно и зениткам не достать, а он видит каждый танк, каждый окоп. И затвор там хитрый, межлинзовый. Срабатывает мгновенно, никакой «смазки» изображения даже на максимальной скорости полета. Теперь наша разведка станет по-настоящему зрячей.
— Отлично. Что еще? — спросил я, мысленно ставя в нашем длинном списке «чего бы такого купить» еще одну галочку.