Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 26)

Глава 11

Итак, наше пребывание в Англии не принесло большого успеха. Вся надежда была на Америку. К счастью, глава делегации — Микоян — судя по всему, вполне разделял мои настроения, так что уже на следующий день мы паковали чемоданы. Посольские машины доставили нас на вокзал Ватерлоо. Специальный экспресс, который здесь называли «лодочным поездом», был подан прямо к отдельному перрону. Вагоны, выкрашенные в темно-зеленый цвет «Южной Железной Дороги», разительно отличались от наших, привычных мне вагонов. У английского купе была своя собственная тяжелая дверь, выходившая прямо на платформу, а внутри — мягкие плюшевые кресла стояли так близко, что колени почти касались коленей визави. Яковлев тут же занял для нас одно из купе. Я предполагал, что мы поедем «своей компанией», но неожиданно к нам заглянул Анастас Микоян. Хитро улыбнувшись мне, он произнес:

— Леонид, разрешишь ехать с вами? А то меня некоторые товарищи сильно утомили…

— Конечно. О чем речь! — покосившись на меня, произнес Артем, и Анастас тут же расположился напротив меня, раскладывая на коленях неизменные нарды.

— Ну что, молодежь,как вам наша старушка Европа?

— Неплохо живут! — угрюмо буркнул Грачев, чувствовавший себя в компании партийных лидеров не в совей тарелке. Микоян, однако, ничуть не смутился.

— Рассказывай, Брежнев! — он указал мне на кресло напротив. — По твоей линии визит был продуктивным?

— Частично, Анастас Иванович, — ответил я, понимая, что пришло время для первого серьезного отчета. — Мы получили несколько прорывных вещей: наработки из области микробиологии, кое-какую информацию по технологии закалки токами высокой частоты. Но в главном — в технологиях массового производства — Англия оказалась мануфактурой. Слишком много ручной работы. Да и скрывают от нас многое. Вся надежда теперь на Америку!

— Да, у меня — тоже! Микоян зябко поежился. — Никаких результатов, по сути, не достигнуто. Одна болтовня и «дружеские визиты». Нас пригласили в замок брата министра иностранных дел Англии. Мне бы и ни к чему эти поездки в Шотландию, — что там делать, только время терять — но неудобно было отказаться. Замок находился недалеко от озера, где в течение многих лет ученые пытаются обнаружить, сфотографировать и даже изловить чудовище, которое, как говорят, иногда видят туристы и местные жители (существо якобы время от времени охотится за форелью, которая, спасаясь, поднимается к самой поверхности). Гости из Советского Союза, а также оба министра авиационной промышленности — советский и английский — решили на рассвете перед поездкой на базу военно-воздушных сил заехать к озеру в надежде увидеть чудовище. Я им говорю: откуда тут чудовище? Вон, в озере Севан форель и крупнее встречается, а чудовищ там что-то не водится. Ну и что? Все поулыбались, а дела так и нет! А на следующее утро, войдя в одну из соседних комнат, я, представляешь, увидел там закрепленного за нами английского офицера, пишущего что-то на бумаге. Сразу понятно, что не Ромэо и Джульеру он переписывал. Ну, я его и спросил: «Вы все о нас записали?» А он, растерявшись, видимо, своими рыжими ресницами захлопал и огорченно мне ответил: «Писать-то нечего». А я ему: «Если бы не таскали нашу делегацию по всяким замкам, а дали спокойно работать, — может, и было бы что вам записать!» Вот такая у нас с Англией дружба!

Поезд тронулся плавно, почти незаметно. Промышленные окраины Лондона с их бесконечными рядами одинаковых кирпичных домиков сменились тем, что принято называть «старой доброй Англией». Я смотрел в окно и не мог отделаться от ощущения, что смотрю на искусно нарисованную картинку, слишком нарядную, чтобы быть реальной. Вся страна за окном, казалось, была аккуратно поделена на маленькие ярко-зеленые квадратики полей, разделенные, как по линейке, темными, плотными живыми изгородями. На этих «лоскутках», словно россыпи разноцветных ватных комочков, паслись бесчисленные стада овец. Пейзаж был миниатюрным, почти игрушечным, без наших бескрайних просторов, без дремучих лесов — только аккуратные рощицы и шпили деревенских церквей на холмах. Тут чувствовалось, как сильно населена эта страна: из окна вагона постоянно были видны следы цивилизации — или дом, или сарай, или стадо овец. Никакого сравнения с нашими просторами, где можно полчаса ехать через леса и перелески и не заметить ни одной живой души.

Через два часа этой пасторали поезд вкатился прямо в огромное, гулкое здание морского вокзала Саутгемптона. Здесь нас ждала не просто пересадка, а погружение в другой, почти ирреальный мир. Специальный экспресс с табличкой «White Star Line» вкатился прямо в огромное, гулкое здание морского вокзала. Мы вышли на закрытый перрон, поднялись по движущейся лестнице — эскалатору, прошли по бесконечным залам ожидания, отделанным темным деревом, и, наконец, по длинному, полностью закрытому со всех сторон трапу-рукаву шагнули в вестибюль. Это было уже внутреннее помещение корабля «Олимпик». Каков был его истинный, исполинский размер и внешний вид, осталось для нас загадкой, потому что самого парохода снаружи мы так и не увидели. Все это очень напомнило мне порядки, существующие в 21 веке в аэропортах: такие же коридоры, закрытые трапы, по которым ты попадаешь прямо в самолет, даже не увидев его толком снаружи.

Так или иначе, мы были на борту. Здесь мы вошли в лифт, и мальчик-лифтер в красной куртке с золотыми пуговицами, ловко щелкнув рычагом, отправил нас наверх. Моя каюта на палубе «А» была тоже какая-то… не пароходная: просторная комната с двумя широкими деревянными кроватями с резными спинками, мягкими креслами, стенными шкафами из орехового дерева, зеркалами и всеми благами цивилизации, вплоть до телефона для связи с другими каютами и службами корабля. Ощущение было такое, словно это не корабль, а номер в колоссальной первоклассной гостинице, которая сорвалась с набережной модного курорта и со скоростью в двадцать пять узлов поплыла вдруг в Америку.

Бросив чемоданы, я вышел в коридор, устланный таким же мягким и неслышным каучуковым ковром, как и лестницы. В отличие от нашего скромного «Смольного», здесь все было рассчитано на то, чтобы вызвать восхищение пассажиров. Это был не просто корабль, это был плавучий дворец, застывший в эдвардианской эпохе своего создания.

Я поднялся по главной парадной лестнице. Она была совсем не пароходного типа — широкая, пологая, с резными дубовыми перилами, покрытая алым ковром. Каждый ее марш вел к новой палубе, новому пространству. Я заглянул в курительный салон первого класса — огромный зал с панелями из темного ореха, камином, в котором горели настоящие поленья, и глубокими кожаными креслами, в которых джентльмены в твидовых пиджаках читали «Таймс». Рядом располагался специальный дамский салон, отделанный шелками. Был даже корт для игры в сквош где-то в недрах корабля, гимнастический зал и бассейн с подогретой морской водой.

Все здесь было громадным: и палубы для прогулок, где стюарды расставляли для пассажиров шезлонги, укутывая их пледами; и ресторан, занимавший пространство в два этажа, с белыми накрахмаленными скатертями и горами столового серебра на столах. В одной из ниш даже располагалась небольшая оранжерея, где среди пальм в кадках чирикали живые канарейки.

Постепенно я начал заводил знакомства, составлял компании. Нам раздали отпечатанный список пассажиров, и я с удивлением обнаружил, что с нами на борту плывет целая труппа знаменитых боксеров, возвращавшихся с гастролей в Европе. Были и голливудские звезды, и финансисты с Уолл-стрит, и даже, как мне шепнул Микоян, один индийский махараджа со своей свитой.

И над всем этим царил дух почти феодального разделения. Пассажир третьего класса, живший где-то внизу, в носовой части, не видел корабля, на котором он ехал. Его не пускали ни в первый, ни даже в туристский классы. Туристский класс тоже был изолирован. А первый класс, занимавший девять десятых всего судна, и был, по сути, самим «Олимпиком». Даже трубы, казалось бы, принадлежали только ему: я с удивлением узнал, что в основании одной из них оборудована псарня для собак пассажиров первого класса, которых стюарды по часам выводили на специальную прогулочную палубу.

Вечерами в главном салоне играл струнный оркестр. Роскошь была не кричащей, а основательной, немного тяжеловесной, уверенной в своем праве на существование: позолота, красное дерево, хрусталь, шелк. Очень много богатства и уверенности в том, что этот мир незыблем.

Пароход медленно выходил из гавани. На молу стояли толпы провожающих, но они казались крошечными фигурками рядом с нашим гигантом. Обрывистый, белеющий известковыми осыпями берег Англии медленно таял и вскоре окончательно скрылся в атлантической дымке. К вечеру далеко по левому борту заблестели огни французского Шербура. Корабль на полтора часа замер на рейде, принимая на борт пассажиров из Франции, которых доставляли небольшие паромы-тендеры. Затем, дав три долгих, низких, пробирающих до самых костей гудка, «Олимпик» вышел в открытый океан, где уже начиналась глухая, могучая возня невидимых волн.

Утром меня разбудил вежливый стук в дверь. Вошел стюард в белоснежной куртке.