Виктор Коллингвуд – Леонид. Время исканий (страница 4)

Следовательно, моя задача заключалась не в том, чтобы понравиться делегатам из Архангельска или Ташкента. Мне нужно было сделать так, чтобы моя фамилия не просто попала в этот заветный список, но и не была из него вычеркнута в последний момент по чьей-то ревнивой прихоти, как получилось в прошлый раз. Аппарат был настоящим террариумом, наполненным ядовитыми змеями. Нужно было заручиться если не прямой поддержкой, то хотя бы благосклонным нейтралитетом других тяжеловесов Политбюро — Молотова, Кагановича, Ворошилова. Косой взгляд, слово, брошенное Хозяину с сомнением в моей компетенции — и все в одночасье могло рухнуть. Значит, в ближайший год моя работа должна приносить ощутимую пользу и их наркоматам, помогая решать их проблемы, но делать это нужно тонко, не создавая впечатления, что я лезу в чужой огород, а лишь исполняю волю вождя.

Я медленно шел прочь от Спасских ворот, по раскисшему весеннему снегу, а в моей голове уже выстраивался сложный, многоходовый план. Товарищ Сталин дал мне шанс перепрыгнуть через несколько ступеней на эту головокружительную высоту. Теперь моя задача — удержаться на ней и не сорваться в пропасть. Слишком уж хорошо помнил я из учебников истории, что каждая ступень этой лестницы была скользкой от чужой крови.

Длинный, унылый коридор бывшей гостиницы «Лоскутная», а ныне — «пятого дома Советов» — встретил меня своим привычным казенным запахом — смесью застарелой пыли, сырости и чего-то неуловимо сиротского. Зайдя в нашу комнату, я увидел Лиду. Под тусклым светом лампы она сидела, чуть сгорбившись, и что-то шила — обычное женское занятие в нашем временном, неустроенном быту.

Я тихо подошел сзади и положил ей руки на плечи. Она вздрогнула, игла замерла в ее пальцах.

— Что-то случилось, Лёня? Ты сегодня так-то странно выглядишь.

— Случилось, — я постарался, чтобы голос звучал как можно более спокойно и обыденно. — Только хорошее. Нам, кажется, скоро предстоит переезд!

Она медленно обернулась, и я увидел, как на ее уставшем лице мелькнуло недоверие, а затем — огонек живого, деятельного интереса. Штопка была мгновенно забыта.

— Переезд? Куда? Тебе дали ордер?

— Не совсем. Сказали, ответственному работнику здесь жить небезопасно. Велели обратиться в Управление делами, чтобы подобрали что-то подходящее.

В следующее мгновение моя тихая Лида преобразилась. Нечто подобное происходит с собакой, когда хозяин произносит «гулять». Она вскочила, и в глазах ее зажглась та практичная, земная энергия, которой самому мне так часто не хватало.

— Лёня… Так это же… это же такой шанс! — в восторге выкрикнула она. — Так надо же идти! Сразу идти, пока не передумали! А то потом забудут, закрутятся в делах…

И она заметалась по комнате, говоря так быстро, что я не успевал её слушать.

— Ты же знаешь этих чиновников. Нельзя терять ни минуты! Раз у нас возникла такая возможность — надо тут же ей пользоваться! Завтра же идти и добиваться. И сразу целиться в самое лучшее. Проси квартиру в Доме правительства, на набережной!

Я устало улыбнулся. Это было так похоже на нее — мыслить осязаемыми, земными категориями.

— Лидочка, это же невозможно. Там наркомы, члены ЦИК… Это самый главный дом в стране. Нас туда никто не поселит.

Она остановилась и уперла руки в бока, глядя на меня с укоризной, как на неразумного, хоть и любимого, ребенка.

— Вот в этом ты весь, Лёня! Витаешь в своих чертежах и высоких материях, а о жизни совсем не думаешь! Я же знаю тебя. Придешь к этому кремлёвскому завхозу Самсонову, он тебе первую попавшуюся конуру с окнами во двор-колодец предложит, а ты из вежливости и согласишься, чтобы человека не обижать. Скажешь «спасибо и на этом». А мы потом будем лет десять локти кусать!

Она подошла и взяла меня за руку, ее тон стал мягче, убедительным.

— Попытаться-то надо! Что мы теряем? Скажи, что ты ночами работаешь, что тебе нужен кабинет, тишина. Что для государственных дел нужен простор. Не попросишь — точно не получишь. А так… хоть какой-то шанс.

Я смотрел в ее загоревшиеся надеждой глаза и чувствовал прилив нежности. Она беспокоилась о квадратных метрах, о виде из окна, о том, где будет стоять ее будущий, еще не купленный, буфет. И в этот момент я окончательно решил, что никогда не скажу ей о предложении Сталина насчет ЦК. Не потому, что не доверял, а как раз наоборот — чтобы уберечь. Узнай она, что на кону стоит не просто квартира, а место в Центральном Комитете, ее здоровая житейская хватка могла бы превратиться в опасное, лихорадочное честолюбие. Она бы не смогла спать ночами, изводя и себя, и меня.

Пусть ее мир пока остается простым и понятным. Пусть главной вершиной, которую мы штурмуем, будет Дом на набережной. Так было спокойнее. И безопаснее для нас обоих. Мои вершины были намного выше и страшнее, и с них было слишком легко сорваться.

На следующий день мы входим в Управление делами ЦК. Лида была в состоянии полной боевой готовности: надела лучшее, хотя и скромное платье, сделала прическу и всю дорогу давала мне последние наставления, как будто я шел не к завхозу, пусть и на государственном уровне, а всесильному богу. Я же был спокоен. Моим главным аргументом было одно слово, одна фамилия, открывавшая в этой стране любую дверь.

Кабинет Тимофея Петровича Самсонова, этого серого кардинала кремлевского быта, не поражал роскошью. Добротный дубовый стол, тяжелые белые шторы, портреты Ленина и Сталина на стене. Сам хозяин кабинета, невысокий, с цепким, все подмечающим взглядом, встретил нас без лишних эмоций, как человек, для которого просители со своими надеждами и тревогами — ежедневная рутина.

— Товарищ Брежнев? Слушаю вас, — произнес он, указывая нам на стулья.

— По поручению товарища Сталина Тимофей Петрович, — начал я без обиняков. — Мне велено подыскать новое, более подходящее жилье.

Самсонов повернулся, и на его лице нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Он открыл массивный гроссбух, полистал страницы.

— Да, есть информация. Есть один вариант. Очень хорошо.

Лида рядом со мной замерла, вцепившись пальцами в свою сумочку.

— Дом ЦИК и СНК на Берсеневской набережной, — ровным голосом произнес Самсонов и поднял на меня свои проницательные глаза.

Я услышал, как Лида рядом едва слышно ахнула. Я же сохранял невозмутимость, хотя внутри что-то екнуло. Такого я не ожидал.

— Четырехкомнатная квартира на седьмом этаже. «С видом на реку», — продолжает Самсонов, словно искушая нас. Затем он сделал паузу и добавил, тщательно подбирая слова: — Только есть одна тонкость. Одно, так сказать, пожелание. Иосиф Виссарионович, когда давал поручение, намекнул, что ему было бы приятно, если бы ваше новоселье совпало бы… с другим радостным событием в вашей личной жизни.

Он снова замолчал, давая мне возможность осознать сказанное. Лида смотрела на него, ничего не понимая. А я все понял. В памяти мгновенно всплыли его жесткие высказывания о «моральном облике коммуниста», его нетерпимость к внебрачным связям в среде высшей номенклатуры. Ответственный работник, получающий элитное жилье, должен быть образцом для всех. Стабильный, семейный, недорогой. А холостяк, пусть и живой с женщиной, — это всегда потенциальный источник сплетен, нестабильности. Это был не просто намек. Это было условие.

— Жильцы этого дома должны быть примером для страны, — мягко закончил Самсонов, закрывая свой гроссбух. Вопрос был исчерпан.

Мы вышли на улицу. Лида молчала всю дорогу, переваривая услышанное. Она наконец поняла, что квартира в самом престижном доме СССР не дается просто так. Это не подарок, это сделка.

Вечером, когда мы сидели в нашей маленькой комнате, она наконец нарушила молчание.

— Значит… если мы не поженимся, квартиры не будет? — спросила она тихо, без громкого нажима, просто констатируя факт.

Я посмотрел на нее. На ее уставшее лицо, на руки, привыкшие к штопке и стирке, на ее преданные глаза. Она была со мной все эти годы, делила эту казенную неустроенность, верила в меня. И сейчас судьба поставила нам ультиматум. Я мог бы счесть это унизительно, но в той системе, где я решил играть по-крупному, для романтики не было места. Были лишь прагматичные, доказанные ходы. И этот ход был абсолютно логичным.

Я взял ее за руку в свою руку.

— Лида, — сказал я просто, без яркой пафоса. — Выходи за меня замуж.

Она не ахнула, не заплакала от радости. Она просто посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде был и закат, и надежда, и бесконечная женская мудрость. Она улыбнулась.

— Да, Лёня.

Через три дня мы уже переезжали. Хоть пожитки наши и уместились на одной-единственной подводе, я не стал скупиться и нанял грузчиков. Пока они снимали наши вещи с телеги, пытаясь расставить их так, чтобы они не стояли в мартовской грязи, мы с Лидой побежали смотреть нашу новую квартиру. Чудеса начались еще до того, как мы до нее добрались.

Исполинская дубовая дверь поддалась с тихим, весомым стоном. Тяжелая латунная ручка была холодной, как лед. Шагнув через высокий порог, мы словно перешли границу между двумя мирами — из промозглой московской серости, пахнущей угольным дымом и талым снегом, мы попали в иной мир, где уютно, тепло и светло.

— Ой, мама дорогая… — прошептала Лида, невольно хватая меня под руку.

Я и сам замер. Это был не подъезд в нашем привычном понимании. Это даже, чёрт возьми, не «парадная»! Вестибюль в Доме на набережной выглядел как холл дорогой гостиницы. Под ногами — шахматная клетка идеально чистого мрамора. Стены до половины были отделаны темными дубовыми панелями, отполированными до зеркального блеска. Высоченный потолок терялся где-то в полумраке, а свет лился из-под больших матовых абажуров, придавая всему вокруг теплый, медовый оттенок. И воздух… он был другим. Никаких посторонних запахов: тут интимно разносился аромат восковой мастики для пола, озона и едва уловимый флер живой зелени.