Виктор Коллингвуд – Леонид. Время исканий (страница 3)

Тухачевский даже не удостоил меня полноценным ответом. Он лишь пожал обтянутыми сукном плечами и бросил с легким оттенком снисходительности:

— Нет уж, спасибо. Красной Армии не нужны суррогаты.

Меня захлестнула волна негодования. Суррогаты! Я смотрел на этого холеного, уверенного в своей теоретической правоте человека и мысленно кипел. Когда ты, будущий маршал, предлагаешь на случай войны ставить пушки на трактора «Коммунар», называя это «танкетками», — это для тебя не суррогат? Это — «вынужденное решение». А когда речь идет о независимости всей пороховой промышленности от импорта и пищевого сырья, он с барским пренебрежением говорит о суррогатах! Какое яркое лицемерие.

В кабинете повисла пауза, плотная, как пороховой дым после неудачного выстрела. Слово «суррогаты», брошенное Тухачевским с ледяным пренебрежением, казалось, заморозило сам воздух. Я видел, как на лицах некоторых наркомов отразилось замешательство: авторитет Тухачевского в этой сфере был непререкаем. Мало что понимавший в этом деле Ворошилов полностью отдал вопросы принятия на вооружение новой техники на своего заместителя, да что там говорить — сам Сталин ему разве что в рот не смотрел! Так что спорить сейчас с замнаркома о военной технике было все равно, что учить хирурга резать.

Только вот есть одно «но» — не мог я позволить ему похоронить важнейшую идею под могильной плитой своего высокомерия. Да и вообще, я очень много всего не мог ему позволить — слишком уж экстравагантные идеи продвигает он в области перспективного вооружения Красной Армии. Когда-нибудь они доведут его до цугундера, но сейчас… сейчас Михаил Николаевич пока еще в силе.

Поэтому, вновь поднимаясь для выступления, я взял примирительно-деловой тон.

— Товарищ Сталин, товарищи. Думаю, истина, как это часто бывает, находится где-то посередине. Вопрос слишком серьезен, чтобы решать его сгоряча, на основании двух полярных мнений. Проблема порохов — лишь одна из многих в цепи задач, стоящих перед нашей оборонной промышленностью. Я предлагаю не рубить с плеча, а подойти к вопросу системно. Давайте в ближайшее время проведем отдельное, подробное совещание, посвященное проблемам военной химии и внедрению новых технологий.

Я сделал паузу, позволив предложению осесть в умах.

— А конкретно вопрос по дигликолевому пороху предлагаю вынести на рассмотрение специально созданной комиссии. Пусть в нее войдут не только представители Наркомвоенмора, но и инженеры-химики из Наркомтяжпрома, специалисты по сырью из Госплана и инженеры-производственники с заводов. Пусть они всесторонне изучат проблему: и температурную стабильность, и сырьевую базу, и экономическую целесообразность. И только после их заключения мы сможем принять взвешенное, окончательное решение.

Сталин, до этого неподвижно наблюдавший за нашей дуэлью, медленно перевел свой тяжелый взгляд на молодого, полного, но уже успевшего (не без моей помощи, между прочим) нагулять аппаратный вес Георгия Маленкова, сидевшего в конце стола.

— Харашо, — произнес он глухо, и это слово поставило точку в споре. — Идея товарища Брэжнева — правильная. Товарищ Маленков, вам поручается организация этого савещания. В недельный срок соберите мнения от всех заинтересованных ведомств. Камиссию по порохам тоже подготовьте!

Маленков коротко кивнул. Его пухлое лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло торжество. Это было очередное доказательство его растущего влияния.

— На сегодня все, товарищи. Можэте быть свободны, — бросил Сталин, давая понять, что аудиенция окончена.

Присутствующие задвигали стульями, поднимаясь с явным облегчением. Напряжение спало. Люди, выходя из кабинета, старались не встречаться взглядами, особенно с Тухачевским. Он уходил одним из последних, с прямой, как на параде, спиной, не удостоив меня даже беглым взглядом. Но когда он проходил мимо, я почувствовал холод, исходивший от его светлых голубых глаз. Похоже, сегодня я нажил себе еще одного врага.

Когда моя рука уже легла на массивную дубовую ручку двери, тихий, лишенный интонаций голос за спиной заставил меня замереть.

— Таварищ Брэжнев, задержитесь на минуту.

Глава 2

Я обернулся. В огромном кабинете остались только мы вдвоем. Сталин стоял у своего стола, набивая трубку свежим табаком.

— Хорошая идэя, насчет Коминтерна. Мы с товарищами давно уже думаэм, чем бы занять наших иностранных…друзей. А то дэнег они стоят как линкор, а толку с них… как с козла молока.

Сталин закурил и продолжил.

— Давайтэ организуем в Коминтерне спецотдел. Вы его возглавите, товарищ Брэжнев.Попробуйте свои идеи. Вообще у вас много хороших идей. Но у меня они, — тут Сталин вдруг хитро улыбнулся, — тоже бывают. И одна из них насчет вас, товарищ Брэжнев…

На этих словах я напрягся. Мало ли какую идею Иосиф Виссарионович считает «хорошей»?

— Вы, таварищ Брэжнев, уже поднялись выше простого заведующего сектором. Мы вас часто приглашаем на заседания Палитбюро, где решается судьба страны, а вы даже не член ЦК. Это нэправильно. В харошем механизме каждая дэталь должна занимать свое мэсто.

Он говорил об этом так обыденно, словно рассуждая о досадном, но легко устранимом недостатке в двигателе. Я стоял, вытянувшись в струну, и молчал, понимая, что любое слово будет лишним. Хотя четко помнил прошлое желание Сталина продвинуть меня на этот пост. И чем оно закончилось.

— В следующем году у нас будет съезд партии, — продолжал он, наконец подняв на меня свой тяжелый, пронзительный взгляд. — Семнадцатый съезд. И я бы очень хотел, чтобы вы были избраны кандидатом в члены Центрального Комитета. Без досадных недоразумений и ошибок, что были ранее.

Холодная волна прокатилась по моей спине, но я постарался ни единым мускулом не выдать охватившее меня волнение. Товарищ Сталин тоже запомнил, как в прошлый раз меня «прокатили» с местом кандидата в ЦК партии. Сделали тогда все «красиво», а я еще не знал о подводных камнях и механизмах власти, которые позволяют вот так сбить человека на взлете даже вопреки воле Вождя. И пусть в устах этого человека фраза «я бы очень хотел» в разрезе человеческих судеб была равносильна движению тектонических плит — совершенно неотвратима и неизбежна, но всегда могло найтись свое «но». Максимум, что я тогда получил — кураторство над всеми КБ в стране. С поправкой на то, что заодно и отчитываться я теперь должен был очень многим людям, а не только Сталину и политбюро, если бы был членом ЦК.

— Благодарю за высокое доверие, товарищ Сталин, — ответил я, и голос мой, к собственному удивлению, прозвучал ровно и твердо. — Это огромная честь для меня. Я приложу все силы, чтобы его оправдать.

— Харашо, — сказал он, давая понять, что этот вопрос для него решен. Но я не обманывался. Если и сейчас не удастся попасть хотя бы в списки кандидатов, то нового предложения уже не будет. — А как ваши собственные дела, таварищ Брэжнев? Как живете?

Я на мгновение растерялся. После грозы, только что пронесшейся над головами наркомов, этот бытовой, почти отеческий вопрос казался каким-то… неуместным.

— Спасибо, товарищ Сталин. Все хорошо. Работаю.

Он поднял на меня глаза, и в их желтоватых глубинах не было и следа недавнего гнева. Лишь холодное, внимательное любопытство.

— Я нэ о работе. Где вы живете? В «Лоскутной», кажется?

— Так точно, товарищ Сталин. В Пятом доме Советов — бывшей гостинице «Лоскутная» на Тверской.

Сталин хмыкнул, выпустив облако ароматного дыма.

— Гостиница… Это проходной двор. Так нэ годится. Там ходит кто попало, охрана условная. Это непорядок. Вы слишком ценный специалист, чтобы рисковать головой. Тем более, вы человек, практически, сэмейный…

Я молчал, не понимая, к чему он клонит. Сталин отложил трубку и оперся руками о стол, слегка подавшись вперед.

— Вам нужно переехать. В Дом Советов, где живут наши ответственные работники. Обратитесь в Управление делами ЦК, к товарищу Самсонову.

Он сделал короткую паузу, давая мне время осознать вес сказанного.

— Скажете, что это мое личное поручение. Пусть подберет вам что-то подходящее. И с охраной, и с условиями. Идите, таварищ Брэжнев.

Поблагодарив его, я вышел из кабинета, ощущая на спине его тяжелый взгляд, выделивший меня из всей серой массы аппаратчиков. Такое расположение — очевидный признак того, что мои акции растут. И, одновременно, предлагая новую жилплощадь, меня как бы ставят на особый учет, перемещая в золотую клетку, где проще не только охранять, но и наблюдать.

Я вышел из Кремля и остановился на брусчатке, подставив лицо резкому мартовскому ветру. Он был сырым, пахнущим талым снегом и далекой весной, и этот запах свободного пространства разительно контрастировал с удушающей атмосферой кабинета. Но ветер не мог остудить мой внутренний жар. Меня буквально трясло от возбуждения. Шутка ли — кандидат в члены ЦК! Это, на минуточку, пропуск в святая святых, в тот узкий круг, где не обсуждают решения, а принимают их.

Но слова Сталина, как бы просто они ни звучали, были лишь постановкой задачи. Теперь мне предстояло самостоятельно найти ее решение. Везет тому, кто сам везет. Процедура избрания в ЦК была грандиозным спектаклем, срежиссированным в кремлевских коридорах. Тысячеголовая, но неорганизованная масса делегатов, что съедется со всего Союза, в идеале, должна лишь аплодировать и голосовать. Им вручат аккуратно отпечатанные бюллетени с фамилиями, предварительно утвержденными в недрах аппарата ЦК и Оргбюро. Теоретически любой мог вычеркнуть неугодного кандидата. Но пойти против списка, утвержденного «наверху», решались немногие. Даже при тайном голосовании.