Виктор Коллингвуд – Леонид. Время исканий (страница 27)
— На нужных нам частотах, при такой импульсной мощности, она сама «шумит» по-страшному. Нестабильная эмиссия катода, паразитные колебания… Она создает в эфире больше помех, чем мы получаем полезного сигнала. Это как пытаться услышать шепот на фоне рева паровозной сирены. Мы уперлись в физический предел для этой модели ламп!
Признаться, я невольно залюбовался ею. Сейчас она говорила как инженер, а не жена — четко, безэмоционально, безжалостно. В какой-то момент мне даже показалось, что мы действительно чужие друг другу люди. И эта ее прямота была страшнее любых оправданий. Мы уперлись в стену. Чтобы пробить ее, нужно новое решение — мои любимые стержневые лампы тут не годились.
Уже в своем кабинете на Старой площади я долго сидел, глядя в стену. Слова Лиды стучали в висках. Я не знаю этой тонкости — какие именно лампы, и главное — какой генератор радиоволн применяется в радарах. Тупик. Полный, глухой.
Бросить на это лучшие институты? Да, но будет ли результат? Может, через пять, а то и десять лет мучений они и родят что-то. Но десяти лет у меня нет. У страны их нет. Сталин ждет результат сейчас, а не в следующей пятилетке. Провал по проекту, который он лично утверждал, мне не простят.
Тут может выйти история, как с этими дурацкими пушками Курчевского. Тот наобещал всякого несбыточного Тухачевскому, он, в свою очередь, слал радужные доклады в Политбюро. В результате, когда оказалось, что все эти обещания надо делить на десять — идея оказалась настолько дискредитированной, что все работы над безоткатками просто прекратили, оставив куцый эрзац. Направление посчитали неперспективным, а главное — никто не рискнул бы снова просить финансирования разработок, вызвавших такое разочарование Хозяина. Да, я сам был тем, кто поставил крест на безоткатках, и это было правильно. Лишь сохранил тему легкого безоткатного орудия для партизанских, диверсионных и парашютных частей. Но если такая же судьба сложится у радаров — это будет катастрофа. У. Меня. Нет. Права. Ошибиться.
Выход оставался один: раз своих мозгов для решения задачи нет, их нужно достать.
Купить, украсть — неважно. Найти в мире лучшего специалиста по этой теме. Привезти его сюда. И заставить работать.
На следующее утро Судоплатов вошел в мой кабинет на Арбате. Без стука, без опоздания. Бесшумно, словно просочился сквозь закрытую дверь.
Я жестом указал ему на стул.
— Павел Анатольевич, наш проект по радиообнаружению — в тупике. Проблема в генераторных лампах. Нужен специалист мирового уровня по физике газовых разрядов. Из Германии. Уязвимый для вербовки. Срок — вчера.
Судоплатов слушал с непроницаемым лицом, будто я просил его достать редкую марку.
— Такая работа уже ведется, Леонид Ильич, — ровным голосом ответил он. — В рамках анализа научного потенциала Германии. Я как раз готовил для вас записку.
На стол легла тонкая папка с грифом «Совершенно секретно». Название скромное: «Радар-1933».
Открыв ее, я пробежал глазами первую страницу. Сжато, исчерпывающе.
— Габор… «доктор Мандель»… — я читал фамилии вслух, и вдруг замер. — Густав Герц? Тот самый, Лауреат Нобелевской премии? Это не ошибка?
— Он самый, — не моргнув глазом, подтвердил Судоплатов. — Племянник того самого Генриха Герца. Ветеран, Железный крест. Премия Нобеля в двадцать пятом. Но по новым законам в своей стране он — никто, «мишлинг», наполовину еврей. В этом году его вежливо попросили с поста директора Физического института. Уходит в лабораторию «Сименса», но явно не имеет уверенности в том, что не попросят и оттуда. Человек унижен, академическая карьера разрушена. По нашим данным, состояние подавленное.
Я захлопнул папку. Силард, по которому уже работали — это ключ к атому, игра в долгую. А радар нужен еще вчера. Выбор был очевиден.
Поднявшись, я прошелся по кабинету, раскладывая мысли по полкам — больше для себя, чем для него.
— Смотрите, Павел Анатольевич. Габор — это «глаза» радара, его экран. «Мандель» — «руки», сборка. А Герц — это «сердце». Нам нужен генератор радиоволн! Судя по досье, этот Герц — не просто инженер, а физик-экспериментатор мирового класса. Заполучив его, мы получаем целую научную школу, а главное — мозги, способные генерировать новые идеи. К тому же, — продолжил я, листая досье, — получается, что сейчас он на перепутье. Унижен, вышвырнут из университета, еще не врос в рутину «Сименса». И, что немаловажно — нобелевский лауреат! Если он переедет в Ленинград — это будет звонкая пощечина всему буржуазному миру. Товарищ Сталин будет рад такому известию, и, явно не пожалеет средств.
Я остановился и посмотрел на Судоплатова в упор.
— Идеальная цель. Готовьте операцию по контакту. Но только учтите: максимально деликатно! Никакого шантажа. Нам нужен не сломленный перебежчик, а почетный гость. Великий ученый, которого Советская власть спасает от фашистского варварства. Он должен сам захотеть к нам приехать.
Холодный осенний дождь заливал окна. Густав Герц сидел за столиком, глядя на унылые разводы на стекле и рассеянно помешивая давно остывший кофе. После шумной университетской жизни эта тишина оглушала. Безвременье. Великий ученый, которого вежливо попросили освободить место. Чужой в собственной стране.
Тихий, интеллигентный голос вырвал его из оцепенения:
— Простите, герр профессор, не помешаю?
Герц поднял глаза. Перед ним стоял респектабельный мужчина в идеальном английском костюме. Не похож ни на нахрапистых партийных, ни, тем более, на людей из гестапо.
— Вы меня не знаете, — незнакомец присел за столик без приглашения, положив рядом дорогой портфель. — Но я много лет с восхищением слежу за вашими работами. Позвольте представиться — Дюко. Представляю швейцарский промышленный синдикат.
Он говорил на безупречном, академическом немецком.
— Я не ищу работы, господин Дюко, — холодно ответил Герц.
— Знаю, — мягко улыбнулся «Дюко». — Я здесь, чтобы выразить… недоумение. Мы в Цюрихе не можем понять, что происходит с вашей великой страной. Это варварство, средневековье… Вышвыривать лучшие умы нации…
Слова незнакомца попали в цель. Горечь, которую Герц глушил недели, прорвалась наружу.
— Варварство? — горько усмехнулся он. — Вы даже не представляете. Вчерашние студенты, нацепившие повязки со свастикой, теперь учат меня, что такое «немецкая физика»! Меня! Нобелевского лауреата! Говорят о чистоте науки, а сами вышвыривают людей из-за родословной их бабушек! Пошли уже разговоры об особенной «арийской физике», противостоящей релятивизму еврея Эйнштейна! Это не наука. Это позор, который будут вспоминать через сотни лет!
«Дюко» слушал с глубоким, неподдельным сочувствием, давая ему выговориться. Когда Герц замолчал, опустошенный, он мягко сменил тему.
— Именно поэтому наш синдикат, герр профессор, создает новые, международные научные центры. Вдали от этой политической грязи. В Ленинграде, на базе института академика Иоффе, мы финансируем создание лаборатории по физике плазмы. Вашего профиля.
— В Ленинграде? — недоверчиво переспросил Герц. — Почему там?
— Потому что там сильная физическая школа. И потому что советское правительство, в отличие от некоторых, гарантирует свободу творчества и не интересуется родословной ученых. Мы предлагаем вам возглавить эту лабораторию. Полное руководство, неограниченное финансирование, любое оборудование, какое закажете. Вы сможете собрать команду из лучших специалистов по своему усмотрению.
Затем месье Дюко долго рассказывал о преимуществах новой лаборатории, о царящей в СССР удивительной атмосфере преклонения перед наукой, о невероятных перспективах.
Герц долго молчал, глядя на пелену дождя за окном. Это было безумие. Россия… Большевики… Но и оставаться здесь, в унижении, было невыносимо.
— Я должен подумать, — наконец произнес он.
— Конечно, — «Дюко» поднялся, оставляя на столе визитную карточку. — Наука не терпит суеты. Я в Берлине еще несколько дней. Если решите, что свобода научного поиска для вас важнее политических предрассудков — я к вашим услугам.
Гамбург третий час тонул в дожде. Брусчатка превратилась в черное дрожащее зеркало. Герц стоял под навесом портового кафе, пытаясь прикурить сигарету — пальцы не слушались.
В отражении витрины мелькнула фигура в светлом плаще. Мужчина сел за соседний столик, заказал кофе.
— Паром в двадцать три пятнадцать, — голос тихий, почти без движения губ. — Южный грузовой причал. Ваш билет, господин Андерсен.
Холодный плотный конверт скользнул в карман его пальто. Герц не смотрел — знал, что внутри. Паспорт с датским гербом, билет, немного денег. Незнакомец уже встал, оставив на столе недопитый кофе, и растворился в дожде. Операция началась.
До порта — только дворами, прочь от ярко освещенных улиц с патрулями штурмовиков. Сырые подворотни. Угольный чад и рыбная вонь доков. Резкий звук за углом — сердце ухает, замирает. Тень в переулке — он вжимается в холодную мокрую стену. Дважды мимо прошел четкий, подкованный шаг патруля. Пронесло.
У южного причала — темнота и пустота. Два тусклых фонаря выхватывали из мрака мокрые доски настила. В пелене дождя смутно чернел силуэт грузового парома — тупоносого, с низкой трубой.
У трапа его ждал человек в брезентовой куртке. Молча взял билет, сверился со списком в засаленной тетради.