Виктор Коллингвуд – Леонид. Время исканий (страница 26)

Товарищу Грабину было что сказать!

— Товарищи командиры, — произнес он, — то, о чем вы говорите… такое орудие у нас уже есть. В металле. Мы в инициативном порядке, на своем заводе, разрабатываем и уже готовим опытный образец именно такой пушки: калибр 76 миллиметров. На подрессоренном ходу, с раздвижными станинами, с увеличенной мощностью и дальностью стрельбы. К началу следующего года она будет изготовлена в металле, начнет заводские испытания и весною полностью будет готова к полигонным!

В зале наступила тишина. Произошло то, чего я и добивался. Запрос армии, сформулированный ее лучшими практиками, и готовое предложение конструкторов, о котором никто наверху не знал, сошлись в одной точке. И точкой этой был мой кабинет.

Подойдя к большой черной доске, стоявшей у стены, я взял в руки мел. Его холодная, пыльная сухость приятно ощущалась в пальцах.

— Итак, товарищи, давайте зафиксируем, к чему мы пришли, и сформируем основу нашей будущей артиллерийской мощи.

Мел заскрипел, выводя на доске четкие, ровные строки. Воздух в зале стал другим — из поля битвы он превратился в чертежное бюро, где рождалась новая система.

— Первое. Дивизионное звено. Основа огневой мощи нашей пехоты. Здесь нам нужны два типа орудий. Первое — 76-миллиметровая дивизионная пушка. За основу принимаем проект товарища Грабина. Второе — 122-миллиметровая пушка — гаубица, способная к контрбатарейной борьбе, и 152 мм гаубица, способная разрушать полевые укрепления, — я повернулся к конструкторам. — Задача — создать эти два последних орудия на едином, унифицированном лафете. Это так называемый «дуплекс». Максимальная унификация деталей для упрощения производства и ремонта в полевых условиях. Полагаю, товарищ Петров справится с этой задачей!

Я обвел написанное рамкой.

— Второе. Корпусное звено. Орудия для прорыва. Здесь действуем по тому же принципу. Нам нужна мощная, дальнобойная 122-миллиметровая пушка и 152-миллиметровая гаубица-пушка. И снова, товарищи конструкторы, — я провел на доске соединительную линию, — задача создать их на едином, унифицированном тяжелом лафете. Снова «дуплекс». Думаю, за это должны взяться ленинградские товарищи.

Маханов немедленно взял задание на карандаш.

— Третье. Артиллерия Резерва Главного Командования. Наш тяжелый кулак для взлома особо мощных укреплений. Здесь номенклатура остается прежней, но требует коренной модернизации. Это 152-миллиметровая пушка большой мощности Бр-2, 203-миллиметровая тяжелая гаубица Б-4 и 280-миллиметровая мортира. «Большой триплекс» нужно довести до ума, товарищи. Этим займется товарищ Иванов, конструктор завода имени Калинина, который одновременно назначается начальником Центрального артиллерийского конструкторского бюро.

Я сделал паузу, давая всем осмыслить масштаб перемен.

— И, наконец, четвертое. Зенитная артиллерия. Здесь мы полностью отказываемся от порочной идеи универсальности. Нам нужна эшелонированная система. Первый эшелон, защита войск на марше и на передовой — это массовые, скорострельные автоматические пушки. Предлагаю принять калибры 25 и 37 миллиметров. Второй, объектовый эшелон, для защиты городов и важных объектов, — это мощная 85-миллиметровая зенитная пушка с высокой досягаемостью по высоте. Задача крайне срочная и важная. Предлагаю заявить эскизные проекты, которые будут рассмотрены в ЦАКБ. Кто покажет наиболее перспективный проект, тот и займется разработкой. При необходимости — будем приобретать лицензии. На этом все!

Когда я закончил, на доске была начертана стройная, логичная и сбалансированная система, где каждое орудие имело свою четкую тактическую нишу, а унификация и дуплексы связывали все это в единый производственный комплекс.

— Предлагаю принять данную номенклатуру за основу для разработки всех дальнейших планов по перевооружению Красной Армии, — сказал я, кладя мел на полку.

Возражений не последовало. Даже Тухачевский молчал, глядя на доску с мрачным, отсутствующим видом. Он понимал, что на его глазах только что родилась и была утверждена система, в которой его идеям больше не было места.

А когда военные и конструкторы расходились, я подошел к Уборевичу.

— Иероним Петрович, не помните меня?

Тот благожелательно посмотрел на меня сквозь стекла круглых очков.

— Ну как же, прекрасно помню! Вы награждались за подрыв бронепоезда, так?

— У вас прекрасная память! Товарищ Грабин! Эй, товарищ Грабин, не уходите пока. Я с вами тоже должен перемолвиться парой слов. Итак, Иероним Петрович, буду рад возобновить знакомство! Вы где остановились в Москве? В ведомственной гостинице на Арбате? Приходите к нам в гости на Берсеневскую набережную! А теперь прошу извинить — меня тут товарищ Грабин заждался.

Когда Уборевич ушел, я взял под локоток Грабина и увлек его в дальний угол коридора.

— Василий Гаврилович, вы меня извините, но… а вы точно имеете чертежи дивизионного орудия? Просто насколько я знаю, вы занимались универсальной А-52.

Тут Грабин густо покраснел.

— Вы правы. Чертежей нет. Но я, товарищ Брежнев, все ночи напролет думаю про эту пушку!

— Так-так… Значит, вы даже баллистику ствола еще не просчитали?

Грабин совсем смешался.

— Нет, но я уверен…

— Я тоже в вас уверен. Но пожалуйста — не делайте так больше. Это может очень плохо кончится. Надеюсь, мы поняли друг друга, товарищ конструктор!

Через несколько дней я сидел в кабинете Сталина, докладывая об итогах совещания. Он молча, не перебивая, слушал, внимательно изучая аккуратно отпечатанную на машинке итоговую таблицу с новой номенклатурой артиллерийского вооружения. Когда я закончил, он еще некоторое время смотрел на документ, а затем поднял на меня свои тяжелые, чуть прищуренные глаза.

— Харашо. Всэ логично. Стройная система, — произнес он глухо. — Но я нэ вижу здесь адной пушки. 107 миллиметровой корпусной. Ви ее вычеркнули савсэм?

— Да, товарищ Сталин.

— Отчего жэ? Это хорошее, сильное орудие!

— Это орудие — «ни то ни се». Это самый малый калибр, что имеет уже раздельное заряжание. Это крайне неудобно и снижает скорострельность. К тому же на заводе «Большевик» уже появилось 100-мм морское орудие. При необходимости его качающуюся часть можно поставит на сухопутный лафет и использовать по назначению. А 107 мм калибр — уже устаревший, товарищ Сталин!

— Жаль! — произнес он, выпуская клуб дыма. — А что же с пушкой таварища Курчевского? Отчего я снова вижу ее в плане?

Этого вопроса я ждал. Он был не столько об артиллерии, сколько о политике. О том, готов ли я не только рушить, но и проявлять гибкость.

— Динамореактивные орудия, товарищ Сталин, не могут быть основной системой вооружения армии, — ответил я спокойно. — Выводы комиссии и мнение военных здесь однозначны. Их недостатки перевешивают достоинства, но…

Тут я сделал короткую паузу.

— … но однако, полностью отказываться от этой идеи, в которую уже вложены немалые средства, было бы, пожалуй, не по-хозяйски. 76-миллиметровая динамореактивная пушка, при ее исключительной легкости, может быть ограниченно полезна. Например, для вооружения горно-стрелковых частей, для морского или парашютного десанта, или для партизанских отрядов, где каждый килограмм на счету. Я предлагаю не прекращать работы полностью, а резко их сократить, оставив конструктору Курчевскому только это одно, узкое направление. Пусть доведет до ума хотя бы одну эту пушку. В конце концов, в это вложены колоссальные средства — должны же они окупиться! Это позволит нам и технологию не потерять, и не распылять основные ресурсы на заведомо тупиковый путь.

Сталин долго молчал, медленно раскуривая потухшую трубку. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась не оценка технических аргументов, а что-то еще.

— Что ж, — наконец произнес он, выпуская облако дыма. — Это разумно. Дайте ему шанс.

Уходя из кабинета, я думал о том что Сталин, кажется, понял: сохранив, хоть и в урезанном виде, ДРП, я сделал тонкий политический ход, оставив Тухачевскому его любимую, но теперь уже совершенно безобидную игрушку, и одновременно показал всем, что умею не только ломать, но и строить.

Надеюсь, мне не придется пожалеть об этом.

Глава 13

— И это всё? — я ткнул пальцем в дрожащее зеленое месиво на экране осциллографа. — Опять сплошной шум? Это неприемлемо. Профессор, тут пахнет провалом.

Руководитель лаборатории, пожилой, уважаемый профессор в белоснежном халате, только тяжело вздохнул.

— Новейшие лампы, схема выверена. Почему на выходе грязь? — вопрос прозвучал резче, чем я хотел.

— Леонид Ильич, мы перепробовали всё, — развел руками профессор, как врач перед безнадежным больным. — Экранировали, меняли режимы… Проблема не в схеме. Она глубже.

Взглядом я нашел в группе инженеров Лиду. Она одна стояла молча, сосредоточенно. Не оправдывалась, не суетилась.

— Лидия Николаевна, — обратился я напрямую. — А вы что скажете? Только прямо, без экивоков.

Лида, с лицом вызванной к доске школьницы, отвечала очень формально и по существу.

— Схема в порядке, Леонид Ильич. Дело в элементной базе, — взяв со стола пузатую генераторную лампу, Лида повертела ее в руках, демонстрируя окружающим. — Вот. Вся проблема здесь. Эта штука просто не способна работать в таком режиме.

Она говорила просто и понятно, зная, что я хоть и технически подкован, но в нюансах могу не разбираться.