Виктор Коллингвуд – Арматор (страница 10)

Первые пробные пельмени выходили габаритами с хороший кулак, грозя разорвать едоку пасть. Вскоре женщины смекнули суть кулинарного концепта и дело пошло изящнее. К полуночи весь берег был усеян импровизированными подносами, стыдливо прикрытыми влажной дерюгой. Варить эту углеводную бомбу предполагалось поутру, пустив в ход не только корабельные котлы, но и пузатые медные чаны дикарей.

Иван тем временем, священнодействуя над костром, готовил соляной опыт. Ушастый старик притащил горсть грязной, серой соли, отдающей горечью, которой обычно давились его соплеменники. Иван брезгливо растворил бурду в кипятке и оставил мутную жижу отстаиваться. Неугомонный Тилезиус тут же полез под руку с какими-то мензурками, намереваясь высчитывать пропорции, а педант Горнер принялся строчить в своей пухлой тетради, фиксируя каждую мелочь.

— Растолкуй им, — наставлял Иван Мезенцева, помешивая варево, — сперва всякая дрянь на дно ляжет. Чистую водицу сверху аккуратно сливаем. Опосля бухаем зольного щёлока, но по чуть-чуть. Тут вкус чувствовать тонко надо: осьмушку золотника[1] не доложишь — ещё горько, а столько же переложишь — испоганишь, вкус мыльным станет. Потом даем отдохнуть и через тряпицу цедим. А выпаривать — не досуха! Последнюю водицу, в коей вся горечь и кроется, не жалея, вон сливаем.

Чтобы осадок не перекалился и не испортил вкус, Иван хитроумно приспособил под медный чан толстую песчаную подушку, сберегающую и равномерно распределяющую тепло от углей — технологический нюанс, вызвавший у дикарей почти религиозный трепет.

— Как без пробы понять, что щёлока надо именно столько? — докопался дотошный Тилезиус.

— То мне не ведомо, барин, я чутьём определяю!

Человека науки столь ненаучный подход глубоко оскорбил. Затребовав аптекарские весы, немец принялся фасовать порошок, гневно бормоча проклятия на родном наречии. Иван снисходительно взирал на эти пляски с бубном взглядом прожженного практика, впервые в жизни столкнувшегося с кабинетной теорией.

— До рассвета управитесь? — поинтересовался я, оценивая масштабы бедствия.

— Если герр Тилезиус прекратит пересчитывать каждую песчинку, — огрызнулся Горнер. — Несомненно управимся.

Услышав свою фамилию, немец взвился от негодования. Пришлось оставить эту троицу разбираться самостоятельно. Пока ученые мужи до хрипоты спорили с суровым практиком Иваном о химических первопричинах, соль в чане понемногу очищалась от примесей.

Утро выдалось пронзительно ясным. Оба аборигенных лагеря поднялись на ноги раньше наших вахтенных. Люди, позевывая, стягивались к размеченному торговому периметру, благоразумно оставляя дубины в кустах, и рассаживались строго по своим углам ринга. Хрупкий мир пока держался исключительно на социальной дистанции да на нацеленных чугунных жерлах «Елисаветы», но для вторых суток это уже был колоссальный прорыв.

Пельмени летели в кипяток целыми корзинами. Боцман Ерофеич дирижировал поварами тем же луженым басом, которым давеча отдавал команды пушкарям. Мишень поменялась, но манера руководства осталась неизменной.

Когда над лагерями поплыл одуряющий мясной дух и разнесли первые дымящиеся порции, градус напряжения заметно спал. Лопать с набитым ртом и одновременно сверлить соседа ненавидящим взглядом — задача нетривиальная для любого этноса. Вскоре, сыто отрыгивая, начали ревниво присматриваться: у кого пельмень жирнее слеплен и кому наваристого бульона больше плеснули. Спустя четверть часа какой-то языкатый сквомиш, ткнув заскорузлым пальцем в сторону уплетающего за обе щеки Ерофеича, выдал цветастую тираду.

— Утверждает, что этот бородатый русский жрет, как пятеро здоровых мужиков, — хохотнул Мезенцев.

Боцман с неохотой оторвался от бездонной миски, утирая засаленный подбородок.

— А ну, переведи этим басурманам: пусть выставят своего лучшего едока. Вот и поглядим, чья возьмёт!

Перчатка была брошена и немедленно поднята. Сквомиши с гиканьем вытолкали на арену коренастого, похожего на бочонок мужика с невозмутимым лицом Будды. Масквим, ущемленные в лучших чувствах, тут же делегировали своего чемпиона — подозрительно тощего охотника, чей раздутый живот казался криво пришитым от другого человека.

— И куда в этого глиста столько влезает? — искренне изумился Сукин, наблюдая за претендентом.

— Вероятно, загружает прямо в резервный трюм, — цинично предположил я.

Перед каждым из гладиаторов водрузили по исполинской, с горкой, миске. Тилезиус, войдя в роль беспристрастного рефери, вытащил откуда-то песочные часы на полминуты и, надувая щеки, продемонстрировал дикарям принцип их работы. Механику процесса никто не уразумел, зато стекляшка всем страшно понравилась.

Поначалу гастрономический турнир планировали провести в комфортном сидячем положении. Но Ерофеич категорически воспротивился, заявив, что настоящий мужик питается стоя, а рассиживают по лавкам только немощные старики да канцелярские крысы. Спорить с авторитетом никто не решился.

Тилезиус патетическим жестом перевернул колбу. Три загребущие длани синхронно нырнули в исходящее паром месиво. Ерофеич работал как поршень, заглатывая обжигающие комки теста целиком, презирая такой рудимент, как жевание. Сквомиш действовал методично и захватывал сразу по две штуки. Тощий масквим же стартовал с такой пугающей скоростью лопастей центрифуги, что впечатленные зрители мигом заткнулись.

К середине отведенного времени боцман налился дурной кровью. Сквомиш сдавленно крякнул и распустил ремень. Масквим же сохранял каменную отрешенность, лишь поршни челюстей работали с монотонностью парового двигателя.

Упала последняя золотистая песчинка.

— Стой, мать вашу! — скомандовал я.

Ерофеич, не сумев затормозить, цапнул ещё один пельмень и теперь, брызгая соком, доказывал, что рука пошла в атаку до судейского свистка. Сквомиш мычал, требуя засчитать два полупрожеванных куска, застрявших у него за щеками. Истинный триумфатор в этих жалких препирательствах не участвовал. Тощий масквим просто сглотнул последний ком и молча подвинул вперед девственно чистую посудину.

Толпа взорвалась неистовым ревом.

Старик с раздвоенным ухом скалился во все свои три оставшихся зуба. Рослый вождь сквомишей, забыв о вражде, по-свойски саданул победителя по костлявому плечу и тут же выразительно ткнул пальцем в свою миску, алча реванша во втором раунде. Еще вчера этот здоровяк азартно загонял соплеменников тощего под выстрелы, а сегодня уже заключал пари на вместимость его желудка. Цивилизаторский процесс приобретал сюрреалистические формы, но, дьявол побери, он работал.

Чемпиону торжественно вручили новенький, отливающий смазкой тесак. Ерофеичу за проявленный героизм я лично поднес чарку неразбавленного рома, а сквомишу — броский кумачовый платок за почетное второе место. Затем протокольные дары отхватили оба племенных авторитета, ну а массовке выкатили ещё по добавке.

Когда сытое урчание сменило восторженные вопли, Мезенцев, чеканя слова, озвучил генеральную линию партии:

— Запомните: на этот кусок берега ступают лишь ради коммерции. Кто тащит жратву, пушнину, рыбу или годный строевой лес — тот уходит с барышом. Кто приперся почесать кулаки — тот знакомится с нашими пушками и уползает ни с чем.

На сей раз аудитория состояла не только из вождей. Манифест впитывали рядовые охотники, чумазые гребцы, женщины и оба наших аманата, переминавшиеся с ноги на ногу возле Мезенцева. Свидетелей набралось столько, что объявить завтра этот договор пьяным бредом одного человека не вышло бы при всем желании.

После хлеба пришло время зрелищ. Иван с достоинством фокусника вынес две деревянные плошки. В первой сиротливо жалась привычная местная серая грязь, гордо именуемая солью, во второй — ослепительно белая, крупнозернистая россыпь. Ушастый дед скептически лизнул сначала старую отраву, затем аккуратно взял на язык новую. Физиономия его осталась непроницаемой, но вторую щепотку он зацепил уже с нескрываемой жадностью.

— Технология передана в полном объеме, — отчеканил Иван через переводчика, вытирая руки ветошью. — Вот точная доза морской воды. Вот сколько каленого поташа сыпать. Осадок отфильтровать. Финальную водицу без жалости сливать в помои. Удумаете выпарить до последней капли из жадности — пеняйте на себя, горечь вернётся.

Тилезиус с кислой миной вручил старейшине дощечку с наглядными зарубками-пропорциями. Горнер, скрепя сердце, провел контрольный опыт в тандеме с двумя подмастерьями масквим, принципиально не прикасаясь к котлу. Дикари воспроизвели алгоритм без единой заминки.

Неустойка за слом монополии была уплачена сполна. Не дешево, но и не разорительно для компании. Теперь у масквим в рукаве имелся козырь, который невозможно было отобрать банальным набегом. Сквомиши получали заветный доступ к свободной торговле. Мы — застолбленный участок под факторию и двух VIP-заложников.

Первая торговая сессия стартовала без раскачки. На расстеленных циновках засверкали стальные лезвия топоров, ножи, пучки игл и рулоны пестрой ткани. На противоположной стороне импровизированного прилавка громоздились смердящие связки сушёной рыбины, горы шкур и замысловатые деревянные поделки. Командир «Елисаветы» с суровым видом водрузил казенные весы. Мезенцев, срывая голос, выкрикивал курсы обмена, а вожди бдительно следили, чтобы особо ретивые соплеменники не лезли без очереди.