Виктор Коклюшкин – Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 52. Виктор Коклюшкин (страница 64)

— А чем занимался прадед в Москве?

— Прадед держал ломовых, и довольно много, потому что только на Первую мировую у него взяли полсотни лошадей и телег. И сына Петра, моего деда, который тяжело решенный пролежал трое суток на нейтральной полосе, потерял здоровье и в 28-м году умер. А прадеда в 30-м, отобрав последнюю лошаденку, турнули из Москвы. Выслали как нежелательный элемент, как церковного старосту.

Бабушка со стороны отца была очень доброй, хлебосольной. И хотя в доме был достаток, каждый день вставала в шесть утра, сама пекла пироги. Баба Поля… Полина Ивановна. А бабушка со стороны матери — Александра Ивановна. А дед со стороны матери из Калужской губернии. Работал в типографии у Сытина рабочим, в двадцатые годы стал красным директором… Работал всю жизнь, но после его смерти ничего не осталось.

— Вы на вид человек спокойный, флегматичный. А вас что-нибудь может вывести из равновесия?

— Да не такой уж я и спокойный. А порой меня просто приводит в бешенство, когда человек, вместо того чтобы действовать, упорствует в своих заблуждениях. Очень не люблю, когда люди доверяют не собственным глазам и ушам, а чьим-то настояниям, внушениям, забывая известное: не создавай себе кумира…

— Если уж вы вспомнили заповеди, то скажите, как часто вы наносите визиты Бахусу?

— Все реже и реже. Когда употребляю алкоголь, я начинаю чувствовать, что меня обманывают. Мизерное количество жидкости являет мир не таким, каков он есть на самом деле. А возвращаться приходится в действительность. Поэтому жить нужно или в том мире, или в этом. Но иногда с устатку, промерзнув изрядно, оно, может, и не грех…

— Армейский опыт помог вам как автору юмористического жанра?

— В армии я понял: шутить надо аккуратно, чтобы не убили. Я служил в ракетных войсках и выпускал в роте стенгазету. Опубликовал там как-то частушку про своего товарища-сибиряка. А он ее прочитал раньше, чем успел сдать оружие после караула. Так он по всему гарнизону бегал с автоматом — меня искал. Хорошо, что в этот день я был в наряде на кухне и он до меня не добрался. Но отчужденность между нами осталась на все годы службы.

— Самая неудачная шутка в вашей жизни?

— Опять-таки в армии. Принято было заставлять человека плясать, если ему приходило письмо. Я решил пошутить над одним парнем, взял пустой конверт и говорю: «Пляши, тебе письмо!» Он не поверил: «Не может мне быть письма». — «Пляши, говорю!» Он и плясал и пел, а потом я протянул ему пустой конверт. Никогда не забуду его лица. Оказалось, парень из детдома и ему действительно неоткуда было ждать писем. Я этого не знал, но все равно почувствовал себя скотиной.

В Киеве, помню, плохо пошутил… Привезли с приятелем сценарий на киностудию. Сценарий не приняли, потому что не соответствовал утвержденной заявке. Мой соавтор и редактор расстроились, и, пока шли к гостинице, они все чего-то обсуждали, и в лифте обсуждали, даже перед номером остановились и все никак не могут успокоиться. Ну а я вошел в номер, подождал-подождал, потом распахнул с шумом окно, опрокинул стул, а сам спрятался в стенном шкафу. Влетели они в номер — никого нет! Мой приятель Альбинин кинулся к окну, склонился с подоконника и закричал вниз… «Витя, куда ты?! У нас же бутылка!»

— Я знаю, он заведовал тогда юмором в «МК»…

— В «Московском комсомольце» был крепкий отдел сатиры и юмора. Замечательная тогда была атмосфера! Платили мало, писали много! Помню, в Театре эстрады был устный выпуск. Ко мне подошел главный редактор и говорит: «Вить, там будут люди из ЦК, поэтому ты давай что-ни будь поострее». А надо сказать, что дело было еще до антиалкогольной кампании, в артистической накрыли большой стол, выпивки столько, что глаза разбегались. Мне предлагают, а я отказываюсь. Вот сейчас, говорю, выступлю, а уж потом… И все было бы хорошо, не скажи мне Гусев «поострее». Я же человек прямой — что сказали, то и делаю… Вышел на сцену и стал читать. И главное, еще те, кто из ЦК, в первом ряду, нормально восприняли, смеялись. А вот когда я вышел за кулисы, кругом ни души. Захожу в артистическую, сейчас, думаю, выпью с кем-нибудь… Так, помнится, коньячку хотелось, тем более что и заслужил вроде. И вы знаете, до сих пор обидно. Выглядываю я из этой комнаты, чтобы кого-то позвать, и вижу: в конце коридора появляется одинокая фигура. Заметила меня — и как ветром сдуло! Теперь этот человек живет за границей и, наверное, рассказывает, как он тут тоже с чем-то боролся.

— Виктор Михайлович, как вы считаете, за что вас любят зрители?

— Думаю, что за наивность. Это то качество, которое я сохранил с детства. Кроме того, я продолжаю верить во что-то светлое. Людям интересно смотреть на человека, который в это верит, потому что сами уже ни во что не верят… Да это и понятно: слишком много ложных целей было. Вот многие и сбились с пути.

— Трудно было перестраиваться, когда рухнул Советский Союз?

— Самое смешное, что я не перестраивался. В Библии написано: «И последние станут первыми»… А я всю жизнь посредине.

— Как вы относитесь к слову? Вам не страшно, что слово может заставить человека плакать или смеяться?

— Трепетно отношусь, с опаской. Вообще считаю, что лучше молчать, но работа заставляет быть разговорчивым и на сцене, и на бумаге. Что такое слово? Это как пальцы музыканта, нажимающие на те или иные клавиши, только слово нажимает на клавиши человеческого характера, подсознания, на клавиши образования. Слово общается не с телом, а с душой; та чужая душа, по народной поговорке — потемки. Человек, раненный словом, ранен на всю жизнь. Поэтому каждую репризу приходится рассматривать со всех сторон, как бы кого невзначай не обидеть. А плачет человек не над словом, а над собой. Опыт жизни диктует реакцию.

— Вы верите во всевышнюю силу творчества? Как вы думаете, это не случается с помощью сверхъестественных сил?

— Все мы под Богом ходим. Говорить о своей творческой силе нахальство. Даже работоспособность и трудолюбие — качества не приобретенные, а врожденные. Да и жизнь подкидывает примеры, когда еще вчера талантливый человек нынче хлопает пустыми глазами. Талант — это не терпеливая жена, которая все прощает; талант, если ему изменили, исчезает, испаряется, а вместо него в душе остается зияющая дыра. И ни водкой ее не зальешь, ни самообманом не заткнешь.

— Удивлялись ли вы, когда вам приходила на ум какая-нибудь, скажем так, талантливая фраза?

— Самая талантливая фраза соскакивает с пера неожиданно, но для этого надо разбежаться, что легче, когда пишешь повесть. Если пишешь монолог, который начинается: «Иногда мне кажется, что, когда я умру, провожать меня в последний путь придут телевизор, холодильник, батарея парового отопления и кресло, если, конечно, не будет занято…», то правила игры, в которую ты приглашаешь поиграть зрителей, уже обозначены, вопрос в том, примут ли они их. Над этим монологом, помню, публика в свое время очень смеялась.

— Кстати, какое место юмор занимает в вашей семейной жизни?

— Иногда слышу утром фразу жены — и вечером уже читаю ее со сцены. Например, открывает она холодильник и говорит: «Что ты будешь есть, у нас ничего нет!» Она просто так сказала, а над этим тысячи людей смеются. Или иногда изрекает нечто философское: «Тебя очень трудно кормить. Ты съешь котлету — и сразу об этом забываешь». Я ей говорю: «Записывай, что говоришь, и тебе не будет равных!» И что же — послушала и недавно книжку выпустила.

— Юмористическую?

— Нет, она человек серьезный, у нее два высших образования.

— Да, жизнь юмориста сурова. Но, может быть, хотя бы дети относятся к вам лояльно?

— Дети относятся ко мне с большим снисхождением. Постоянно учат жить — больше же некому. Иногда жалеют. Но воспитатель я неумелый. Когда дочке было года три, она плохо кушала. Как-то долго настаивая на том, чтобы она что-то поела, я взял деревянную линейку и ею слегка шлепнул дочь. Она надулась и ушла в другую комнату. А потом вышла и сказала: «Разве можно людей бить линейкой по попе?!» Людей! Представляете?! Это меня сразило наповал. Сын в школу еще не ходил… жалуюсь ему: и то не то, и это не так. «И зачем, — говорю, — все это надо?» А он подумал и мудро отвечает: «Значит, надо». Я откуда-то из-под проблемы глянул, а он посмотрел на это сверху. Попроще я… Меня обидят, я думаю: почему обидели меня, Витю? А дочь уже в три года восприняла обиду общечеловечески — «людей»!

— Вы считаете себя джентльменом?

— Нет, потому что это подразумевает определенный образ жизни и своеобразное отношение к ней. Так же, как, например, я не могу считать себя джигитом или гвардейцем. Это все звучит гордо, но от меня далековато. Джентльмен — более эгоистичен, джигит — более воинствен, а я — мирный житель, ремесленник и созерцатель.

— Ваш созерцательный взгляд хотя бы время от времени падает на вас самого? Как вы себя оцениваете?

— Все больше убеждаюсь, что я себя не люблю. Ни походку, ни фигуру, ни образ мыслей, ни поступки. Хотя пришлось смириться с тем, что я вижу в зеркале. И, знаете, в этом есть какое-то ощущение свободы и непривязанности к самому себе. Тогда как остальные привязанности: к близким, к природе, к профессии — прочны и долговечны.

— Перед вами стоит такое понятие, как долг перед искусством, перед обществом? И вообще, долгов у вас много?