Виктор Коклюшкин – Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 52. Виктор Коклюшкин (страница 63)

На лицах моих друзей была та же растерянность. Но никто из нас не промолвил ни слова.

Самолет выровнялся и стал упорно набирать высоту.

Москва — Атлантида — Москва

1986–1987

ПРО ВСЕ ХОРОШЕЕ

(сборное интервью)

_{Сборное интервью из опубликованных в «Крокодиле», «Семье», «Трибуне», «Экспресс-газете», «Эстраде и цирке», «Аргументах и фактах», «Полиграфисте», «МК-бульваре», «Литературной газете», «Антенне», «Книжном обозрении»}

— Как вы пришли к этой довольно странной профессии, Виктор Михайлович?

— Вернулся после трех лет в армии в Москву и очутился в комнате, где, кроме матраса, ничего нет, — иди куда хочешь. Устроился на завод, поработал — чувствую, что-то не то в жизни происходит. Уволился, побежал по Москве место искать. Бежал мимо «Диафильма»; заскочил туда — устраиваться художником.

— Имелись для этого данные?

— Были какие-то потуги непонятные, которые больше не от мозгов, а от нахальства. Мне сказали: художники у нас уже есть, нам требуется только корректор. Я говорю: согласен.

— Согласиться на такую нудную немужскую работу можно разве что от растерянности.

— Да, но у меня сразу появился письменный стол, телефон и пишущая машинка. И когда не было работы, я доставал со шкафа старый тяжелый «мерседес» и тюкал на нем свои произведения, от чего душа наполнялась неизъяснимым восторгом.

А началось все с ерунды. Шли с приятелем мимо старого здания МГУ, а там «Литературную газету» вывешивали, и такое количество людей у 16-й полосы собиралось, сегодня совершенно невероятно представить. Что-то там вычитывал народ, обсуждал. Юмор же везде дозировали, обстругивали, а «Клуб 12 стульев» был штукой особой. Меня что-то заело: я, говорю, такое запросто напишу. Приятель говорит: не напишешь. И тогда я стал каждый день писать по нескольку «рогов и копыт» — рубрика была очень модная в свое время — и посылать по почте. И в конце концов я их достал. И напечатали.

— И получили первый гонорар — 4,52. То есть по тем временам 10 копеек до бутылки «Старки» недобрали.

— Публикация в «ЛГ» была покрепче «Старки». А уж когда вышла первая юмореска подписанная… Там же, возле МГУ, стоят люди, читают, я подпрыгнул сзади-то, и глаза сразу — бац! — схватили цепко фамилию. И у меня было ощущение, что я как подпрыгнул, так в воздухе и повис.

— Это 70-й год, а выступать стали?..

— В 72-м… И сразу ЦДЛ, ВТО, Политехнический… Каким-то боковым ветром вдуло меня на эти сцены. Ну а учиться приходилось уже у тех, с кем рядом выступал: Александр Иванов, Аркадий Арканов, Михаил Жванецкий…

— Все время сочинять смешное — это, наверное, достаточно изнуряет психику?

— Как мне сказал один начальник в Москонцерте, как бы спохватившись: «А почему юмор должен быть обязательно смешным?» Юмор, конечно, должен быть смешным, но с годами возрастает ощущение потери, какая-то внутренняя тревога возникает. Утром мозги говорят: «Нужно писать монолог», чтобы как-то удержаться в этой жизни. Но ведь вместо него ты уже не напишешь того, к чему, может быть, предназначен. Раньше казалось: все успеешь, а сейчас страх ползет. И потом, трудно: посмотреть новости про теракт и беженцев и сесть после этого фигачить нечто смешное.

— Зощенко писал в «Голубой книге»: «Мы, сатирики, вроде как бы и не люди, а собаки». И еще о том, что эта профессия вредная для здоровья и утомительная, располагающая к меланхолии и порче характера.

— Кстати, от характера многое зависит… По молодости я думал, что талант все победит, а теперь-то знаю, что без крепкого характера талант — что лопата без ручки.

— У вас в повести «Тут был Витя» есть такое суждение: «Это очень опасно — смеяться над другими. Месть наступает незамедлительно. И не только та людская, обычная. Что-то большое и тайное посылает отраженный заряд в смехача. И попадает метко».

— Это точно, смех — бумеранг, он обязательно вернется. И злой тебя же и ранит, а добрый, пусть озорной, но не похабный, согреет и поможет. Даже Сергий Радонежский говорил, что смех очищает душу, и благословлял.

— Очищать-то очищает, но в той же вашей повести проступает самоощущение. И даже желание спрятаться: «Надо купить новую рубашку. Серую-серую, чтобы не выделяться даже на асфальте».

— Охватывает иногда такое желание. Хочется раствориться в воздухе, чтобы не быть соучастником в глупости жизни. Я не хочу сравнивать себя с маленьким сереньким невзрачным соловьем, но иногда приходится маскироваться. Как сказано у меня в другой книжке: «Притворившись дурачком, я хожу всегда бочком».

— Играете в воробышка?

— Воробей — честная птица, он не жаждет быть вороной или орлом. А у людей — кто-то мнит себя гениальным; а у иных способности большие, но побеждает привычка жить по-воробьиному, не отлетать далеко от помойки.

— И какую книгу вы посоветовали бы в таком случае?

— Есть такая книга. В ней написано: дорогу осилит идущий, там не написано: спорящий, орущий, обманывающий, даже — страдающий… Написано: и-ду-щий… шаг за шагом, постепенно… А у нас как: шагу не сделают, вытянут руку и хотят достать то, что за сто шагов! И — не достают, капризничают, возмущаются. Толстая такая книга, там много еще полезного для рода человеческого.

— А что вам не нравится в современной литературе?

— Мне не нравится то, что нравится теперешним литературоценителям: вычурность без мастерства, скандал без смысла, цинизм мальчика, вошедшего не в жизнь, но в Интернет. А также убогость поползновений на историческую правду.

— С кем из великих и знаменитых людей вы хотели бы познакомиться?

— С Антоном Павловичем Чеховым. Ведь мы практически были соседями. Будучи начинающим писателем, он жил в одном из переулков на Сретенке, а я родился в соседнем Уланском переулке. Иногда меня посещает наивная и отчасти глупая мысль: оказаться в прошлом, встретить молодого Чехова и сказать ему: «Антон Павлович, не огорчайтесь, вы будете столь знаменитым, что даже через сто лет во всех главных столицах мира будут ставить ваши пьесы — «Дядя Ваня», «Чайка», «Вишневый сад», «Три сестры». А над юмористическими рассказами буду смеяться даже я, иссушивший свои мозги эстрадным репертуаром!»

— Можно поподробней о детстве будущего юмориста?

— В детстве у меня была самая знатная голубятня между Сретенкой и Мясницкой. И было много врагов, покушавшихся на моих голубей. Учился я в школе в Уланском переулке, где сейчас учится мой сын. Иногда я прихожу в школу за сыном и жду его, стоя под деревом, под которым стоял много лет назад. Я точно помню это ощущение — сентябрьское солнце, я с брезентовым портфелем, в дурацкой фуражке с кокардой, где листики и буква «Ш». И думаю: «Я стоял здесь, и впереди была вся жизнь, пугался чего-то, нервничал, а сейчас стою, и все — позади. Ради чего я переживал? Дерево то же, земля та же». Иногда забудусь, беру за руку сына и веду к своему бывшему дома, а дом давно сломали, только фасадную стену оставили. Недавно смотрю, к ней какую-то доску приколачивают, подхожу и читаю: «Памятник архитектуры XIX века».

— Действительно существует голубиная любовь, преданность?

— У меня вместе с почтовыми голубями была пара львовских шпанцирей. Эти шпанцири крупные птицы, и они у меня летали вместе с почтовыми. Мощная стая взмывала и уходила за Самотеку, Трубную площадь, скрывалась с глаз. Потом появлялась и уносилась в другую сторону, за Чистые пруды. А как мальчику, которому нужно в школу, эту стаю посадить? Представьте себе: летит высоко в ясном небе сильная стая, а я просто беру голубку шпанциря и показываю. И шпанцирь, увидев свою голубку, камнем падал вниз, а вслед за ним и остальные голуби возвращались в голубятню. Кстати, чем породистее и холенее голуби, тем привязанность у них сильнее.

— Виктор Михайлович, сейчас многих тянет в эстраду.

— Конечно, только зачем? Недавно позвонил один молодой. «Виктор Михайлович, вы учились на Высших театральных курсах, скажите, я могу туда поступить?» Я говорю: «Это было очень давно, я даже не знаю, есть ли сейчас эти курсы или нет. А зачем они вам?» Он говорит: «Ну так… вообще». Я спрашиваю: «А конкретно, что вы хотите?» Он говорит: «Я хочу жить в Москве, быть известным и получать много денег». Это дословно наш разговор.

— А как, на ваш взгляд, сейчас изменились отношения между писателем и издателем?

— Раньше было так: выпустил книжку — богатый человек, допустим, мог купить квартиру, а сейчас книжку выпустил — можешь только заплатить за квартиру. Причем плохую книжку выпустить легче, чем хорошую, и тираж у нее будет больше. Если бы в конце 70-х или в начале 80-х я где-то сказал, что хороший сборник Булата Окуджавы будет издан тиражом 4 тысячи, меня бы оплевали, а сегодня был в магазине — стоит на полке, и руки покупателей к нему не тянутся.

— А вы кто больше: артист или писатель?

— Когда обо мне говорят «писатель», я внутренне краснею, но за письменным столом чувствую себя спокойно. Я, может быть, и занялся бы чем-нибудь другим, но судьба втолкнула меня в эти оглобли. Да к тому же и фамилия Коклюшкин обязывает. Коклюшками вяжут вологодские кружева, но по словарю Даля «плести коклюшками» — рассказывать байки. А поскольку прадед Тимофей Коклюшкин пришел когда-то в Москву из Смоленской губернии, то и получается, что кто-то из моих предков смешил людей, и я продолжаю эту традицию. '