Виктор Коклюшкин – Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 52. Виктор Коклюшкин (страница 45)
Он молча зашевелил губами, сосредоточенно глядя куда-то в себя. Теперь многое зависело от его умения. И, конечно, удачи. Опасность заметила Надя.
— Ой, смотрите!
К нам приближался кит.
Мягко и быстро темная, лоснящаяся спина двигалась прямо на нас. Фонтанчик над водой взлетал, как вымпел или как антенна…
— Прекратить подачу сигналов! — скомандовал Михалыч.
Рагожин сжал зубы и затряс головой, будто хотел стряхнуть, выпутаться из паутины.
— Мало, — спокойно проговорил Николай Николаевич, вглядываясь в кита холодными, ожидающими глазами, — мало прекратить, надо передать сигнал: «Здесь опасно!»
— Но я не знаю таких сигналов! Я по-китовому не понимаю!
— Сейчас некогда рассуждать, — твердо произнес Михалыч. — Иначе через минуту он будет здесь! И тогда!..
Рагожин сел на корточки, сжал голову ладонями и что-то отчаянно забормотал. Мы с нетерпением смотрели то на его плешивый затылок, то за окно. Кит по-прежнему таранил воду в нашу сторону. Солнце опустилось еще ниже и кроваво высвечивало его хребет. Но вот гигантское млекопитающее сбавило скорость. Я это определил по тому, что мне стало не так страшно. Кит взял правее и на дистанции четверть кабельтова начал обходить нас.
Рагожин скрежетал зубами и стонал от напряжения. Кит сделал полный круг и начал медленно приближаться. Подобного страха я не испытывал никогда. Если смотреть на кита по телевизору — это одно; если наблюдать вдалеке, допустим, с борта океанского теплохода, — это другое; но если ты еле держишься на плаву в полузатопленном самолете…
Кит приблизился на расстояние вытянутой руки (если бы, конечно, кто-то осмелился ее вытянуть!) и смотрел в упор своим огромным, неподвижным глазом. Затем выпустил фонтанчик воды (ноги у меня отнялись и перехватило дыхание), погрузился и… толкнул нас. Вода в трюме шлепнулась по бортам. Хорошо хоть ее стало меньше, а то не миновать нам катастрофы.
— Чего он? — негромко спросил Валентин. — Примеривается, что ли?..
— Тихо! — приложила палец к губам Надя. Она сразу догадалась, что движение кита ласковое.
— Что вы ему передаете? — Николай Николаевич тронул, потряс Рагожина за плечо.
Юра обернулся. Лицо его было почти безумным.
— Ничего, все будет хорошо. — подбодрил Николай Николаевич. — Когда человек действует во имя высокой цели, ему должна сопутствовать удача!..
Между тем кит толкнул нас еще, еще, и — самолет тяжело, неуклюже поплыл…
Стемнело. На небе доходчиво, как в планетарии, выступили звезды. Луна глядела начальственно и равнодушно.
Мы плыли в неизвестном направлении. Плыли туда, куда толкало нас гигантское млекопитающее. Что-то ждало нас впереди?
Убаюканный ровными толчками и плавным движением, я заснул в углу.
Когда я проснулся, солнце уже вовсю плавилось в кабине. Николай Николаевич, прижимая к себе стекло, чему-то улыбался во сне. Рядом похрапывал на боку Михалыч. Он втягивал носом воздух озабоченно, будто к чему-то принюхивался. Рагожин кемарил, привалившись небритой щекой к опрокинутому креслу. Жалко что-то мне стало Юру, уж больно привычно он чувствовал себя в этом унизительном положении.
Валентин спал, подставив Наде плечо, неудобно перекособочившись и окаменев. А Надюша нежно склонила ему на плечо свою голову, щечки у нее алели, дышала ровненько…
Я перевел взгляд за окно. Океан был спокойным, величавым, каким-то посвежевшим. Но что это? Вокруг самолета: и там, и там, и там, виднелись спины китов…
Пробудился Михалыч, поправил фуражку, встал.
— Гляньте-ка, куда нас занесло! — заорал ни с того ни с сего весело. — В стаде мы!
Кабина возвышалась над водой теперь значительно выше и не прямо, а с наклоном. Значит, воды в трюме поубавилось. Николай Николаевич с изумлением взирал в окно.
— Выходит, он принял наш самолет… за себе подобного!
Валентин, как ответственный за шов, первым делом полез в трюм, то есть — кают-компанию. Голос его отдавался гулко.
— Воды почти нет. Эй, Михалыч! Юрик! Надя!
Мы заглянули внутрь. Красиво! Ближние иллюминаторы светились живым, зеленоватым светом, а дальше было все темнее и таинственнее. Голос Валентина раздавался с самого низа, от туалета. Ботинки его шлепали по воде.
— Здесь ведер двадцать осталось! — задорно кричал он.
— Ладно, вылазь, — сказал Михалыч. — Людям в туалет надо, а ты там гарцуешь, как… конь…
Ох уж этот Михалыч! Я уже целый час терпел, и ничего, а он — прямо, по-солдатски…
Пока мы приводили себя в порядок и готовились завтракать, среди китов произошло оживление. По двое, по трое они подплывали к нам, зачем-то широко разевали розовые, обширные пасти. Волны от их тел качали наш самолет, и он тоже в ответ как бы приветствовал их кивками.
Вода за борт течь перестала. Михалыч свернул и убрал шланг в карман.
Чаще других к Тушке подплывал кит, вернее, молодая, ладная китиха. Померанцев определил ее пол по взгляду: у женщин, объяснил Николай Николаевич, он всегда вбирающий, тогда как у мужчин устремленный вперед или, на крайний случай, застывший.
Сначала китиха делала вид, что ее интересует что-то совсем иное и рядом с Тушкой она оказалась случайно: потом — будто забыла что-то и не может найти: и только потом, раз на пятый-седьмой, подплыла совсем близко и доверчиво потерлась боком о фюзеляж.
Я заметил, как испуганно вздрогнул Рагожин, как грустно улыбнулся чему-то Николай Николаевич…
— Никак она влюбилась в нашего… в Тушку! — обомлел Михалыч. — Что делать-то будем?
Все загомонили, стали гадать, как быть? Случай-то из ряда вон выходящий!
Что бы там ни было, решили украсить Тушку, а уж потом ремонтировать. Надя дала свою косынку. Валентин высунулся в окно и с трудом, но приладил Тушке бант.
— Это прям черт знает что такое! — проговорил Михалыч, поплевал на стекла и протер их ветошью.
Глаза у Тушки засияли. Бант трепетал на ветру. Крылья лежали на воде мощно, сильно, доверчиво. Невозможно было смотреть на Тушку без волнения и гордости.
Китиха робко подплыла к нему и бочком-бочком прислонилась под крылом. И такое впечатление было, что обнял ее Тушка крылом, приголубил, пожалел.
Мы замерли и молча наблюдали. Неожиданно среди стада произошло движение. Один из китов заколотил по воде хвостом и двинулся к нам.
— А ведь дело принимает крутой оборот… — сказал Николай Николаевич с каким-то философским любопытством.
— Я так и знал! — в сердцах крикнул Михалыч. — Ох уж эта мне любовь!..
Валентин вдруг схватился за топор и полез к окну.
— Я ему рыло расквашу! Он у меня, сука, планктон ушами жрать будет!.
Михалыч ухватил его за ногу. Я подоспел на подмогу, еле выдернули буровика из рамы. И тут Рагожин проговорил медленно и внятно:
— Ручаюсь, что один сигнал они понимают…
— Какой? — повернулся Михалыч.
— «Бери правее». Я понял это еще вчера, когда кит изменил движение, и если бы я…
— А ну-ка, давай!..
Юрка сжал голову ладонями, как наушники надел. И зашептал.
Кит скорости не сбавлял, приближался неумолимо.
— Тихо! — Михалыч что-то смекнул. — А ну-ка, передай только первое слово: «Бери».
Я обрадовался находчивости Михалыча, но, взглянув на остальных, спохватился: что ж получается — мы отдаем нашу китиху тому?!
А тот остановился, выпустил высокий фонтан. От пристального внимания к происходящему даже волны стали меньше, скукожились в рябь.
— Я сам видел, у нее на глазах слезы! — Валентин обращался почему-то к Михалычу и Наде. — Сам видел… слезы!
— Друзья мои! — Померанцев встал, он по-прежнему держал стекло. — Друзья, я не могу, не имею права приказывать, но и ценой своей жизни я не буду разрушать чужую любовь!
— Это не разрушать, это — предательство! — Надя встала рядом с Померанцевым. Валентин присоединился к ним.
Вот оно как обернулось: раскололся наш дружный экипаж. А ведь мы были еще в начале пути.
Рагожин уж минуту как прекратил подачу сигнала, а кит пока не двигался — выжидал.