Виктор Коклюшкин – Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 52. Виктор Коклюшкин (страница 44)
Вынырнул Валентин. Зыркнул огненным глазом на девушку.
— Михалыч, ключ на семнадцать подай!
— Подожди, — сказал Михалыч. — Возьми сам. — И к Наде: — Чему улыбаешься-то?
Надя вытерлась, надела сарафан.
— Отвернитесь!
Мы послушно отвернулись. Она сняла купальник, отжала.
— Теперь можете смотреть.
Мы повернулись.
— Ну что, не догадались? Эх, вы! Праздник у нас сегодня — ровно один день, как мы в полете!
— Отставить разговоры! — рявкнул Михалыч. — Все по местам!
Валентин опрокинулся в трюм, Надя обиделась. А я задумался: «А может быть, она права? Эта несуразная девчонка? Может быть, праздник потому и праздник, что его нельзя откладывать? Если откладывать, допустим, день рождения, то смешно же в день сорокалетия справлять восемнадцать лет и желать себе, чтобы сбылись все надежды, которые никогда не сбудутся…»
Выплеснулась мокрая голова Валентина.
— Михалыч, готово! Можно откачивать.
Михалыч достал из кармана своих широких штанов плоскогубцы, отвертку и умело выставил стекло. Передал его Николаю Николаевичу, тот бережно прижал к себе.
Кабина наполнилась будоражащим, свежим океанским воздухом. Все непроизвольно и глубоко вздохнули. Переглянулись.
Михалыч продолжал колдовать: достал из кармана длинный резиновый шланг, опустил один конец в трюм — в воду, другой поднес ко рту, вдохнул из него воздух и быстро сунул за окно. Потекла, зажурчала струйка!
— Давайте я еще чего-нибудь заклепаю! — отчаянно выкрикнул Валентин.
И опять задумался я: «Почему чем интереснее и возвышеннее человеческая жизнь, тем охотнее человек ею рискует? Уж не оттого ли, что возвышенность дел и духа граничит с бессмертием?..»
— Погоди, — остановил его Михалыч. — Витек, а что у нас с радио?
Радио не работало. Вероятно, повредилось во время приболотнивания. Оно молчало, как может молчать любая мертвая железка.
Если я не знаю, что делать, я всегда спрашиваю других, потому что другие, хоть они тоже не знают, начинают с удовольствием объяснять, снимая с меня ответственность.
— Юр, — обратился я к затаившемуся Рагожину, — помоги наладить связь…
Рагожин вздрогнул, как собака, всем телом.
— А ты?! Т-ты откуда знаешь?!
— Ну-у… — я развел руками.
— А они не верили! — с обидой произнес он про кого-то, мне неизвестного. — А я, веришь, еще в школе, когда заметил, что у меня уши горят, если меня вспоминают, понял: надо искать именно здесь! В ушах!..
Я не на шутку перепугался — а вдруг он сумасшедший?! Здесь, среди бескрайней водной пустыни, в полукабельтове от полузатонувшего корабля!
— Успокойся, Юра. Успокойся!
Но было поздно, Рагожин уже достал ватку и протирал свое левое ухо.
Уши Юрия Ивановича Рагожина на первый взгляд ничем не отличались от ушей, допустим, Николая Николаевича, Валентина или даже моих. Разве еле заметный трепет, какая-то открытость миру чувствовалась в них. Какая-то готовность.
Он приблизился к Валентину, взял за руку. Валька мокрый, переступал босыми ногами, не понимал, что происходит.
— Ма-ма… — проговорил Рагожин, вслушиваясь во что-то у себя в ухе. — Ма-ма… волнуется… боится, что попал ты опять в плохую компанию…
Валентин разинул рот.
— Письма от тебя ждет, — продолжал тверже Рагожин. — И боится: вдруг письмо из колонии. И согласна: пусть из колонии, лишь бы жив был!
Губы у Валентина дрогнули, он смахнул кулаком слезу.
Тихо было в кабине полузатонувшего самолета, только слышно, как шлепает снаружи волна и журчит струйка из шланга.
— Что передать-то? — спросил Рагожин. Валентин шмыгнул носом.
— Напишу я… Передай: жив, здоров… Что ни в какой я не в колонии, а с друзьями… в море. И еще вот обязательно… денег я ей вышлю при первой возможности…
Рагожин зашевелил губами, закатив глаза вверх. Закончил, отпустил руку Валентина, устало вздохнул.
— Вместо того, чтоб делом заниматься! — вставил Михалыч. И пропаще махнул рукой. — Взрослые люди — неужели не стыдно?!
Мне тоже хотелось передать что-нибудь жене, чувствовал себя перед ней виноватым, но что? Пока размышлял, руку протянула Надя.
— Передайте одному человеку, что… в общем, что он хороший, славный парень.
Рагожин повернулся к Валентину.
— Велено передать, что ты хороший, славный парень. -
Надя вспыхнула и закрыла лицо руками. Николай Николаевич улыбнулся и крепче прижал к себе стекло. А Михалыч произнес:
— Вот видите, он же ничего не понимает! Все путает!
— Как это не понимает?! — обомлел Валентин. — Как путает?! Михалыч, ты что?! Ребята, почему он так?!
Михалыч прикусил язык, да поздно: или признавай умение Рагожина, или… ставь под сомнение счастье Валентина.
Валька смотрел широко открытыми глаза ми… Да что там глазами, сама душа Вальки: непутевая, честная, дурная смотрела из глаз его на Михалыча! '
Командир помялся и недовольно, через силу проговорил:
— Ну я не знаю… Ну… странно все как-то… Нас по-другому учили.
— Михалыч?! — взмолился Валентин.
— Ну черт его знает! — вырвалось у Михалыча. — Может, оно (что?) и есть!
Валька кинулся к командиру и крепко обнял его.
— Спасибо, Михалыч…
— Да я что… — произнес тот растроганный. — Я же не о себе… Наука…
Надюшка стояла смущенная, простая, красивая… Солнце опустилось над водой и густым оранжевым светом освещало кабину. Было торжественно и величаво, как в церкви.
Позавидовал я Валентину и Наде. «Дай бог, чтобы все у них было хорошо!» И протянул свою руку.
— Юрий Иванович… а мне? Как там… жена? Что думает, волнуется?
Ладонь у Рагожина была сухая, жаркая — уж не простудился ли?! Все притихли.
— Где… Где тебя… черти носят?! — Рагожин произносил слова, не вникая в смысл, его занимала только техническая сторона дела. — Чтоб ты… пропал, — тщательно выговаривал он. — Чтоб ты… сквозь землю провалился!..
Я слушал ошеломленный. Было такое ощущение, словно меня убивают.
— Друзья! Друзья! — захлопал в ладоши Померанцев. — Мы неоправданно теряем время. Необходимо передать в эфир призыв о помощи, сообщить примерные координаты…
Рагожин замялся.
— Видите ли, принцип контакта… я могу передавать, если знаю кому… Впрочем, я могу попробовать…