Виктор Климов – Разговор с внуком (страница 8)
Мы к этому времени распродали имущество, сидели буквально на чемоданах и ждали, как условились, телеграмму из далекого Сахалина от своих ростовских друзей. Наконец получаем телеграмму: «Ни в коем случае не продавайте дом!» Оказалось, что этот человек – аферист высшей марки, типа вербовщика, а на Сахалине совершенно иные, тяжелые условия, совсем не те, что так красочно он расписывал в своих вечерних беседах.
Судьба уберегла нас от роковой ошибки.
На берегах Меотиды
В мир моего детского сознания навсегда вошел этот южный, знойный городок на Азовском море с разноплеменной речью русских, украинцев, греков, с синими баклажанами, цветущими мальвами вдоль палисадников и зеленью акаций на бульварах.
Больше всего Мариуполь после Ростова поразил меня своим морем. Я впервые не увидел горизонта, потому что не мог определить, где кончается море, а где начинается небо – такого же цвета.
Древние греки Азовское море считали в зоне «крайнего холода», называли его Меотийским озером. А у меня в памяти бесконечная жара, степь с выгоревшей травой, крутые склоны балок, перерезавшие город вдоль и поперек, закопченные силуэты доменных печей и дымящих труб мартена, порт с горами жирного антрацитового угля. Так начинался новый этап моей биографии.
С тех пор я видел много морей – Черное, Балтийское, Северное, Каспийское, – но мое маленькое Азовское море мне до сих пор дороже любого океана. Гладкая, как полированная сталь, вода, чайки, сопровождающие рыбацкие шхуны, шаланды и байды, парусные лодки. Море – мелкое, но в то же время в момент могло стать опасным для рыбака из-за частой смены ветров и отмелей. В Мариуполе я хорошо изучил морские приметы. Например, когда азовские моряки говорят, что «чайка ходит по песку – моряку сулит тоску», это означает, что на море вот-вот разыграется шторм.
Конечно, ни один уважающий себя моряк не станет ловить бычков рядом с желторотыми мальчишками, с пацанами. Для нас же это было счастьем: с утра пораньше, когда так хорошо дышать – воздух свежий, бодрящий, – отправиться на берег моря, в район порта. Там мы купались и ловили бычков. Мне приходилось ловить бычков на самолов, то есть без удочки, прямо с пальца, без наживки. Иногда мы ловили бычков на самого бычка. Надо только поймать первого – самого глупого и жадного. И уже через минуту ты мог видеть, как вокруг тебя в воде кружат богато оперенные, большие, жирные бычки…
Поселились в Мариуполе у моей тети и ее мужа, бывшего матроса легендарного крейсера «Аврора» Тимофея Геращенко [11]. Он, как и мой папа, был родом из Бобриков. Настоящая его фамилия звучит чисто по-русски – Геращенков, отец его был из зажиточных крестьян, занимался торговлей и сельским хозяйством.
Сняли мы у них полдома в поселке Гуглино рядом с греческим поселком Сартана. У них три комнаты, и у нас столько же. На море добирались поездом с железнодорожной станции: одна остановка, и все. В жаркие летние дни десятки, сотни мальчишек-голышей с утра до вечера пропадали на золотом песке приазовских пляжей.
Я уже стал повзрослее, перешел в 3-й класс. Старое здание нашей школы обветшало, ее закрыли, а новую школу только строили. Поэтому учились мы прямо на улице под звуки маневровых паровозов и гудков с завода Ильича. Во дворе стояли парты, стулья и учебная доска. И я школу эту помню хорошо. Как ходил туда далеко, очень далеко, и летом, и зимой.
В нашу первую зиму в Мариуполе было очень холодно. Свирепствовали жутко вьюги, снегу намело так, что через заборы пересыпался. Дома, которые низкие, совсем придавило. Поэтому целую неделю мы в школу не ходили. Однажды проснулись: за окошком тихо, солнце улыбается, будто оно и не пряталось так долго от нас, – и мы тут же побежали в школу.
Приазовский Дед Мороз в копоти и саже
Новый год по праву считается одним из самых любимых и веселых праздников. Мы ждем пушистого белого снега, украшенную елку и Деда Мороза с его внучкой Снегурочкой, семейного застолья, бенгальских огней.
Не всегда наступление нового года праздновали 1 января. В допетровской Руси новый год начинался 1 сентября, на Семен-день, так как крестьянский численник приурочивал к этой дате завершение многих летних работ. При Петре I велено было царским указом: «…Считать новый год не с первого сентября, а с первого генваря сего…»
В первое десятилетие после Октябрьской революции советская власть посчитала, что сохранение новогоднего праздника с его легко узнаваемыми религиозными атрибутами станет сильным искушением для празднования Рождества, поэтому отказалась от обоих праздников разом. Отмечали мы Новый год не так, как сегодня, – келейно, по-домашнему, без особой огласки.
Приближался 1936-й. Неожиданно в самом конце декабря последовал указ о разрешении официально праздновать запрещенный Новый год. Конечно, елку украшали не Вифлеемской восьмиконечной звездой, а пятиконечной красной коммунистической. Именно в эти годы у детей вновь появились Снегурочка и Дед Мороз.
В самый первый день нового года в Приазовье случилась оттепель: снег начал таять, пошел дождь. Мы как раз с сестрой и двоюродными братьями – Толей и Володей Геращенко [11а] – пошли на утренник в клуб на завод Ильича. Там, во дворе, была устроена елка для детей.
Подходим, а Дед Мороз, которого изображал обычный рабочий, стоит у входа с посохом в луже по колено, встречая гостей. «Только дуну понемногу – вкруг сугробы намело, берегите руки, ноги, закрывайте уши, нос: ходит, бродит по дороге старый Дедушка Мороз. Пусть летят и смех, и слово прямо к площади Свердлова», – загудел он сквозь ватную бороду и присвистом, похоже, изображал вьюгу. Тут на его беду и в самом деле налетел ветер, только с завода Ильича, и борода у Деда Мороза в момент покрылась толстым слоем сажи и копоти. Мы чуть не легли от смеха: «Ай да Дед Мороз с черной бородой!»
Я по этому поводу всегда вспоминаю рассказ одного старого металлурга, как дед внуку рассказывал байку: «Была черная-черная река, а рядом черная-черная скала, и были два черных-черных человека. И один черный человек говорит другому черному человеку: „Василий Иванович, и на хрена мы жгли все время резину?!“»
Запретная книга дяди Вани
Прежде чем я продолжу рассказ о моей учебе в 4-м классе – небольшое отступление. Когда мы еще жили в Ростове, к нам приехал проездом на Дальний Восток для службы в штабе маршала Блюхера мой родной дядя Ваня.
На фотокарточке, что стоит у меня на столе, есть и он – молодой, симпатичный, в военном френче [12].
Он давал мне играть со своим оружием: зеркально-полированным длинным стволом и пупырчатой деревянной рукояткой револьвера, естественно, разряженного. Садясь верхом на длинный валик, я представлял, как мчусь в лихую атаку в рядах красной конницы.
Дядя Ваня, убывший в Хабаровск, по частям перевозил свою библиотеку из Бобриков. Он просил моего папу передать книги своему товарищу, который должен был навестить нас в Бобриках по дороге в Москву. Но он так и не объявился. Часть книг из его коллекции осталась у нас дома, в том числе редкие дореволюционные издания. По ним я и решил готовиться к экзаменам.
Мы как раз изучали период реформаторства Александра II, знаменитый Манифест об освобождении крестьян. В книге дяди Вани раздел об этом историческом событии сопровождался карикатурой, под которой были стихи такого содержания:
Ясно? Помнишь, Сережа, это когда люди в России с внутренним трепетом ждали конституцию, 1861 год, ждали какую-то свободу. Ну вот я и оттуда черпал разную информацию про Пестеля, Муравьева и всех этих псевдонародных бандюг – Стеньку Разина, Пугачева. Она, эта книга, в голове и в глазах до сих пор…
Директор нашей школы, а он как раз вел историю, говорит мне после экзамена:
– Витя, откуда ты все так хорошо знаешь?
Отвечаю:
– Есть у дяди Вани книга одна…
– Какая? Ну-ка, принеси мне посмотреть.
Я принес. Он посмотрел и говорит:
– Витя, ты еще маленький, ты еще многого не поймешь, я тебе не советую, чтобы ты эту книгу держал, чтоб ее показывал. Не нужна тебе эта книга.
А я хоть и маленький, но запомнил, как мы ходили, кружили с мамой у тюрьмы. Потому я все понял, когда мне директор начал говорить, что «книга останется у него, а когда я подрасту – обращусь к нему, и он сразу мне ее отдаст». Понял, что книга уйдет с концами. Так он и забрал ее, а она была изумительная – с яркими иллюстрациями, с гравюрами, сильная книга.
Изучение «мовы»
Вернемся в Мариуполь. На дворе 1937 год. Мы с тобой говорили об учебе, о начальной школе, о том, как я перешел в новую школу в поселке Гуглино12.