Виктор Келлер – Чужой каравай (страница 5)
Леночка рисовала на обрывке обёрточной бумаги. Рисовала дом, большой, с трубой и забором. Рядом дерево, под деревом фигурку. Тамара заглянула через плечо.
– Это кто?
– Это я.
– А дом чей?
– Наш, который будет.
Тамара отвернулась к окну, горло перехватило, и она прижала ладонь к шее, чтобы справиться.
В дверь постучали. Тамара вздрогнула. Стук был негромкий, но настойчивый. Она подошла, прислушалась.
– Кто?
– Почта. Телеграмма.
Тамара открыла. На пороге стояла всё та же почтальонка в ватнике. Протянула бланк, серый, с казённым штампом. Тамара взяла. Почтальонка развернулась и пошла дальше по своим делам, к следующей двери, к следующей судьбе. Тамара закрыла дверь, развернула бланк. Телеграмма была короткой. Текст набран заглавными буквами, как положено, без знаков препинания, телеграфным стилем.
«ФАКТ ПЕРЕДАЧИ ВЗЯТКИ ДОЛЖНОСТНОМУ ЛИЦУ ЗАДОКУМЕНТИРОВАН ОФОРМЛЯЮ ПРЕДПИСАНИЕ ВАДИМ»
Буквы поплыли. Тамара перечитала ещё раз, потом ещё. Каждое слово было как гвоздь, вбитый по шляпку. Факт передачи, взятки задокументирован. Это значило, что перехватили. Или Гриша оказался не тем, или Наталья Фёдоровна испугалась, или Вадим знал заранее – до свёртка, до записки, до чая со слоником. Знал и ждал, пока Тамара сама подставится.
– Мам, что там? – Леночка подняла голову от рисунка.
– Ничего, рисуй.
Тамара сложила телеграмму пополам и сунула в карман. Она стояла посреди комнаты и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Не буквально, но почти. Она сама, своими руками, дала Вадиму козырь. Взятка должностному лицу. Уголовная статья. Теперь он мог не просто забрать Леночку, он мог посадить Тамару и Зинаиду Петровну заодно.
– Дура, – прошептала она себе. – Какая же дура.
Вечер свалился на посёлок рано, как всегда осенью. Темнота пришла быстрая, густая, без переходных сумерек. Тамара уложила Леночку, села у печки. Огонь потрескивал за заслонкой. Пламя бросало рыжие пятна на потолок, и они шевелились как живые.
Она думала о Зинаиде Петровне. Надо предупредить. Сказать, что свёрток перехватили, что Вадим знает. Зинаида подставилась из-за неё, из-за чужой женщины, которую знала без году неделю. И вот теперь ей тоже грозило. ОБХС. Проверка. Ревизия. У завмага всегда есть чем поживиться, если копнуть. А Вадим копать умел.
Стук в дверь раздался около девяти. Тамара подскочила. Леночка спала. Стук повторился, на этот раз громче.
– Кто там?
– Тамара Сергеевна, откройте. Это Пётр Ильич.
Она открыла. Председатель стоял на крыльце в расстёгнутом ватнике, без шапки. Лицо у него было серое, будто присыпанное пеплом. В руке он держал лист бумаги, сложенный вчетверо.
– Можно войти?
– Входите.
Пётр Ильич вошёл, пригнув голову в низком дверном проёме, огляделся, увидел спящую Леночку, понизил голос.
– Вот. – Он потянул бумагу. – Пришло вечерней почтой. Предписание из районного отдела образования. Завтра в полдень за ребёнком приедет специальная комиссия. С ними инспектор опеки и представитель милиции.
Тамара взяла бумагу. Пальцы не слушались. Лист мялся. Она расправила его, поднесла к лампочке. Печати, подписи, номера – всё настоящее. Всё официальное.
– Против этой машины с голыми кулаками не попрёшь, Тамара, – сказал Пётр Ильич. Он стоял у двери и явно хотел уйти поскорее. Визит к опальной поварихе мог стоить ему неприятностей, и он это понимал. – Угомонись, подумай о себе.
– О себе я уже подумала, – ответила Тамара. – Спасибо, что предупредили.
Председатель кивнул, постоял ещё секунду, словно хотел добавить что-то, но передумал. Вышел, прикрыв за собой дверь. Его шаги затихли на тропинке, и снова стало тихо.
Тамара опустилась на табуретку. Бумага лежала на коленях. Завтра в полдень. Комиссия, инспектор, милиция. Вадим работал быстро. Надо отдать ему должное. Пока она собирала гостинцы и писала записки, он уже оформлял предписание. Может быть, оформил его ещё до того, как она отправила свёрток. Свёрток был лишь поводом, дополнительным крючком, на который она сама и нанизалась.
Леночка заворочалась во сне, пробормотала что-то неразборчивое. Тамара подошла, поправила одеяло. Детские пальцы сжимали край простыни, ногти с обкусанными краями – привычка, которую Тамара безуспешно пыталась искоренить. Она наклонилась и коснулась губами тёплого лба дочери.
Потом выпрямилась, подошла к окну. За стеклом была темнота. Ни фонаря, ни огонька. Только отражение лампочки в мутном стекле и её собственное лицо – бледное, с провалившимися тенями вокруг глаз. Женщина, которая хотела обхитрить систему и проиграла, которая бежала от опасности и привела её за собой, которая пыталась спасти ребёнка и подставила всех, кто рискнул ей помочь.
Завтра в полдень – это через четырнадцать с лишним часов. За четырнадцать часов можно собрать вещи и снова бежать. Но куда? Грунтовка одна. Автобус ходит раз в сутки до железнодорожной станции, через лес – несколько часов пешком. С ребёнком, с чемоданом, по грязи. Даже если выйти сейчас, к утру они будут ещё в лесу, мокрые, замёрзшие, без еды. А Вадим, если захочет, поднимет участкового с собаками. Бежать некуда. Прятаться не у кого. Откупиться не получилось, жаловаться некому.
Тамара отошла от окна, подбросила полено в печь. Огонь занялся, высветив бревенчатые стены, чемодан под кроватью, детское пальтишко на гвозде.
– Ничего, – сказала она вслух, тихо, одними губами. – Ещё не вечер.
Хотя вечер уже наступил и ночь тоже.
Глава 4
– Баб Шура, вы только никому, ладно? Никому ни словечка.
Тамара держала Леночку за руку и говорила быстро, почти шёпотом, хотя вокруг на сотни метров не было ни души. Серое утро, огороды, мокрые заборы. Они пробирались задами вдоль покосившихся изгородей через чужие участки, обходя поленницы и перешагивая канавы.
– Да чего ты трясёшься-то?
Баба Шура, сухонькая, согнутая, в толстом платке поверх ватника, отперла калитку и впустила их во двор.
– Заводи, дитё, молока налью. Каша на печи стоит, проживём.
– Мам, ты куда?
Леночка вцепилась в полу пальто. Глаза были испуганные, как у зверька, которого несут в незнакомое место.
– На работу, дочка. Посидишь с бабой Шурой, она добрая. Я приду за тобой вечером.
– А почему не в школу?
– Сегодня не надо в школу. Сегодня так.
Леночка отпустила пальто медленно, палец за пальцем. Баба Шура взяла её за плечи и повела в дом. На пороге обернулась:
– Ты, Тамара, не бойся. У меня тут тихо. Ни одна комиссия не сунется. Дорогу сюда только козы знают.
Тамара кивнула и пошла обратно. Быстро, почти бегом. Ноги скользили по мокрой глине, колени дрожали. Она огородами добралась до столовой, влетела с заднего крыльца, натянула халат, косынку и к шести уже стояла у плиты, как будто ничего не случилось.
Смена началась штатно. Кастрюли, крупа, картошка, привычный лязг черпаков, шипение масла на сковороде, гул вытяжки. Поварихи двигались по кухне как шестерёнки в часовом механизме, каждая на своём месте. Валентина месила тесто для пирожков, Клава чистила морковь, Тамара варила суп.
Около десяти утра открылась входная дверь – не та, через которую ходили рабочие, а парадная, с улицы. Открылась с грохотом, как будто кто-то пнул её ногой. Вошли трое. Два мужчины в одинаковых серых плащах и женщина в тёмном пальто с портфелем. Мужчины были похожи друг на друга, как две папки из одной канцелярии. Квадратные лица, стрижки ёжиком, взгляд оценивающий, цепкий.
– Кто тут старшая? – спросил первый, не здороваясь.
Завпроизводством вышла из подсобки, вытирая руки о передник.
– Я старшая. А вы, собственно, кто?
Мужчина достал красную корочку, раскрыл на секунду и захлопнул.
– Районная инспекция. Внеплановая проверка условий хранения продовольствия и соблюдения санитарных норм. Пройдёмте на склад.
– Какая проверка? Нас в прошлом квартале проверяли. Акт подписан. Всё чисто.
– Это была плановая, а это внеплановая. Основание – сигнал от граждан. Ведите на склады побыстрее. Нам ещё три объекта за день объехать.
Завпроизводством побледнела, но повела. Они прошли через кухню, мимо застывших поварих, в кладовую. Тамара стояла у котла и не двигалась. Она знала. Она поняла сразу, с первой секунды, как только увидела серые плащи. Это не рядовая проверка. Это Вадим.
Из кладовой донёсся грохот. Инспекторы выдвигали ящики, переворачивали мешки, заглядывали в каждый угол. Женщина с портфелем записывала.
– Это что? – голос первого инспектора, гулкий, командный.
– Мука, высший сорт, по накладной проходит. Вот документ.
– А это?