прочный дом не устоит
и обманчиво спокоен
бытия неспешный быт.
И по божьему почину
счастье в поисках ловца.
Всё прекрасно, чин по чину
от начала до конца.
Но откуда эта нотка
чашки, треснувшей в руке,
и неверная походка,
и застрявший ключ в замке?
Голос времени натружен
и то плачет, то хрипит.
До рассвета стынет ужин,
чай вечерний не допит.
Что за приторная сладость
над отечеством дымка?
И откуда эта слабость
в белых крыльях ангелка,
и прощенье, и отмщенье,
и мольба, и лития,
жизни смертной причащенье,
беззащитность бытия?
2.
Вверх по течению веков
плывёт челнок.
Протяжный лиственниц букет
вдоль берегов.
Горит брусничный белый цвет,
как свет снегов.
Глядится небо в зеркала
воды земной.
В них свет сливаются и мгла,
мороз и зной.
Позвякивают в зеркалах
огни зрачков
и дух, и прах, и в кандалах
поток веков.
И вольница воды живой,
и ледостав,
и поворота плечевой
хрустит сустав.
Трещит усталый позвонок,
сходя с ума.
Наперекор всему челнок,
как жизнь сама,
когда хрупки земная твердь
и склянки век,
когда в затылок дышит смерть
и зверем век.
Продрогшая душа любви.
Судьбы правёж.
Мелькают блики на крови.
А ты плывёшь.
3.
Больного сердца голос властный…
Жить бы себе да и жить,
не изменяя веселью,
сладкую требу служить
в шатком дому новоселью.
Жить бы себе поживать,
жить, головы́ не мороча,
манку по крошке клевать,
не ворожа, не пророча.
Жить бы, язык прикусив, 
