и парус облака меня уносит в море,
а на тепле примятой мной травы,
своим теплом притягивая солнце,
мой сын перебирает в пальцах вечность.
«Осколки геометрии любви…»
Осколки геометрии любви
уже не ранят душу,
не тревожат,
не вызывают в памяти ту ложь,
которая была превыше истин
и столько заставляла говорить
прекрасных слов —
мороз по коже,
на самом деле бывших
лишь художественным свистом.
Попробуешь теперь,
а с губ слетают
простые незатейливые звуки,
обычные слова,
слова и только.
Прошло шальное время токованья,
перетолковыванья тела на язык
судьбы,
предназначения,
поруки.
Пришла пора принять
скупой язык неброского старанья,
когда ладонь срастается с лотком
и жизнь через песок минут струится,
неспешно намывая день за днём,
крупицу за крупицей,
за граном гран
всё то, о чём себе так вдохновенно лгал.
А от заката тянет духом пряным,
и молча тянутся распахнутые руки
над океаном времени.
Ева
Говорят, что на том свете будет тем меньше мучений,
чем больше принял на этом.
Может быть, это и правда.
А может быть – нет.
Оттуда ещё никто не вернулся.
Два года назад, когда ей шёл девяносто четвёртый,
она сказала: «Вы за меня молитесь плохо —
я зажилась, мне давно пора умереть,
а я зачем-то живу».
Я сказал, что буду молиться лучше,
но не знаю, когда начинать —
прямо сейчас или подождать месяцев пять,
чтобы она могла подержать на руках
будущего праправнука.
Она подумала, взглянула на меня:
«Вы хитрый»
и добавила:
«Не беда, если бог меня подождёт немножко.
Как вы думаете?».
Она дождалась праправнука и держала его на руках.
Здоровый мальчонка.
Можно было начинать молиться.
Но впереди был брис, потом дни рождения детей,
не огорчать же их своей смертью,
а потом она как-то сказала,
что уж и 94 отметит с детьми,
а потом…
А потом 
