Виктор Иутин – Пепел державы (страница 47)

В сводах думной палаты гудят голоса — идут споры о предстоящих боевых действиях. Прошлогодние поражения и пугающая военная мощь войска Батория мрачной тенью нависли над всей страной, в том числе и над теми, кто в руках своих держал власть и обязан был эту страну защитить. Иоанн выглядит худо, кажется, постарел еще больше, но он все еще величественно восседает в своем кресле. Рядом, как всегда, царевич Иван, пышущий здоровьем и молодостью, надежда медленно погибающего Русского государства.

Среди думцев заметно присутствие нового человека. Федор Нагой, брат Афанасия Нагого, пожалован в окольничие и наравне со всеми участвует в заседании. Новых ставленников государевых бояре не любят и опасаются, зато видно, как светится от довольства Афанасий Нагой, разодетый в шитый серебром кафтан с пуговицами из драгоценных камней. Никита Романович Захарьин, опершись обеими руками о посох, украдкой глядит в их сторону. Очередные изменения в придворной среде вызывали у него тревогу, ибо любой самодур, добившись расположения государя, может изменить все в худшую сторону. Все помнят опричные годы…

— Надобно укреплять города! Крепости, кои невозможно снабдить должным числом ратников, следует уничтожить, дабы не достались они полякам. Баторий сжег множество захваченных им крепостей, дабы не тратить деньги впустую на их содержание! — говорил со своего места Федор Трубецкой.

— Нет у нас должного числа ратников! — ответил ему Никита Романович. — С каждым годом на службу поступает все меньше людей! Десять лет назад чума выкосила половину страны, вот и сказывается ныне! Среди опытных ратников большие потери…

— Дворяне худо службу несут, — вторил ему Василий Голицын, уже располневший, с ранней сединой в бороде и нездоровым, землистым цветом лица. — Самовольно сбегают с позиций иль вовсе не являются туда! Молвят, боятся они с поляками воевать!

— Боятся, это навряд, — усмехнулся Иван Мстиславский и поглядел на государя. — Нищают они от войны. Тяжко им служить, когда поборы съедают весь доход от земли…

— Так заставьте их служить! — Иоанн поглядел в глаза Мстиславскому. — Иль забыли они мою тяжелую длань? Что ж, я им напомню!

— Государь! — Борис Годунов поднялся со своего места и поклонился. — Вели слово молвить. Думается, государь, ежели дворян, и без того злых и напуганных поражениями, подвергнуть казням, это полякам будет только на руку.

Никита Романович оценивающе поглядел на молодого боярина, улыбнулся в бороду.

— Это верно, государь, — поддержал Годунова Никита Романович. — Сколько отпущенных Баторием ратников вернулось к тебе на службу! А ежели их казнями пугать, так они сами к нему уйдут.

— Это война! — повысил голос Иоанн и произнес с издевкой. — Воевать никто не хочет, так, стало быть, надобно сразу Баторию все города отдать? Чего ждать? Так?

Утихла думная палата. Иоанн, опустив голову, молвил устало:

— Заставьте их воевать. Посылайте людей к ним в имения, пусть силой выгоняют оттуда. Но и неявки на службу я все одно прощать не стану. Значит, сечь буду их, как детей нерадивых. — Помолчал государь, вновь поднял голову. — Ежели не знаем мы, куда ударит Баторий, основные силы надобно держать ближе к Москве, в глубине обороны. Но и врага не следует оставлять просто так. Велю написать послание воеводе Хилкову. Нельзя дать полякам зорить наши земли, потому и мы будем его трепать хорошенько. Пущай Хилков со своим отрядом нападает на польские заставы, грабит их обозы, бьет мелкие отряды мародеров. Ратникам же в приграничные крепости велю также разослать послания, дабы бились они с врагом храбро и стояли насмерть.

— Верно, верно, — загомонили думцы, кивая головами.

— Дозволь, государь, и мне сказать, — поднялся с места Афанасий Нагой. Все взоры бояр разом обратились к нему.

— Боюсь, великий государь, одних посланий будет недостаточно. Вели в крепости отправить доверенных тебе людей, дабы следили они за тем, как исполняются приказы твои!

— Добро, — кивнул головой Иоанн, — благодарю, Афанасий. Истинно! Полоцк мы потеряли из-за измены воевод! А тем воеводам, что в плену, не полки надобно водить, а коров пасти! Псы!

— Вот боров жирный, — злобно шепнул на ухо отцу молодой боярин Федор Мстиславский. — Что теперь в войсках твориться будет? Кому ратники подчиняться станут?

— Думается, не сам Нагой это придумал, — ответил Иван Мстиславский тихо. — Нашептали! Давно о том говорят! Не доверяет государь никому. Думает, что поражения наши оттого, что приказов его не слушают, что изменников много. Гляди глубже, сын! Учись…

Старый боярин чуть откинулся на скамье, перекрестился и молвил:

— Лишь бы новой опричнины не было. Не переживет больше такого страна. Не переживет…

В доме Никиты Романовича Захарьина давно не было такой суеты. Холопы вычистили двор от талого весеннего снега, бабы выскребли крыльцо и полы, постелили бархатную кайму чуть ли не от самых ворот. Поварни с раннего утра чадили печным дымом — готовили всевозможную снедь. Дворовые девки принарядились, все высыпали во двор. Княгиня Евдокия Алексеевна, следившая за хозяйством в этом большом доме, заметно волновалась, переспрашивала порой об одном и том же, сделано иль нет. Мягкая, она никогда не срывала свою злость на прислуге, и прислуга из-за любви своей к матушке-боярыне старалась исправно выполнять свою работу. Дочери, тринадцатилетняя Евфимия и семилетняя Ирина, нарядные, следовали всюду за матушкой.

— Матунька, пора гостей встречать! Упустим ведь, матунька! — молила ее поскорее выйти во двор Ирина, уже несколько дней грезившая приездом таинственного царевича…

Никита Романович, накинув на плечи меховую ферязь, щурясь от яркого мартовского солнца, медленно спускался с крыльца. Сойдя, он, радуясь теплу, вдохнул поглубже свежий весенний воздух. Сейчас боярин не думал о войне, о разоренном государстве, о придворных склоках. Господи, как хорошо! Он по-хозяйски оглядел свой двор. Постаралась Евдокиюшка, подготовилась. Сыновья, все в нарядных кафтанах, красавцы, стояли по старшинству. Девятилетний Василий хотел было поковырять в носу, но воспитатель мягко убрал руку от его лица и что-то шепнул ему на ухо, от чего Василий вдруг вытянулся струной и высоко поднял подбородок. "Важный какой, боярчонок", — подумал Никита Романович, улыбнувшись. Трехлетнего Никифора, младшего сына боярина, нянька держала на руках, и он, насупившись, засыпал после сытного обеда.

Боярин догадывался, почему царевич Иван решил навестить дядю. День назад Марфа, одна из дочерей Никиты Романовича, родила в браке с Борисом Камбулатовичем Черкасским[40] сына Ивана. Никита Романович впервые стал дедом…

— Едут! Едут! — раздались крики. Кто-то из домашних дал знак, и с колокольни домовой церкви Знамения Пресвятой Богородицы донесся праздничный, радостный колокольный перезвон.

Улица вдруг наполнилась обилием звуков. Ватага всадников с грохотом копыт, со свистом и окриками приближалась к распахнутым воротам. Заливисто лаяли дворовые псы. Всадники, въехав, остановили разгоряченных скакунов. В их главе был сам царевич Иван, облаченный в атласный кафтан, видневшийся из распахнутой бархатной ферязи. Он стянул с головы украшенную жемчугом червленую мурмолку и, взглянув на купола церкви, встретившую его колокольным звоном, перекрестился, затем сошел с коня на устеленную бархатную кайму. Следом спешились стража и свита. Мгновенно подоспевшие конюхи приняли лошадей и увели их.

Иван медленно шел по кайме, и все, кто стоял во дворе, поклонились ему в пояс.

— Здравствуй, дядя, — молвил он, подойдя к склонившему голову Никите Романовичу.

— Здравствуй, великий князь, — ответил боярин с улыбкой и они, обнявшись, троекратно расцеловали друг друга в обе щеки.

— Дозволь поздравить тебя с рождением внука. Посему на память прими от меня сей подарок, — говорил царевич и, приняв из рук своего слуги завернутую в бархатный покров икону Знамения Пресвятой Богородицы, отдал ее боярину. Богатый оклад, усыпанный драгоценными камнями, ярко сверкал на солнце. Никита Романович поцеловал икону, приложился к ней лбом и передал супруге, принявшей ее бережно, словно хрупкую древнюю святыню.

— Сия икона займет самое почетное место в красном углу. Благодарю, великий князь, — молвил с улыбкой Никита Романович.

После приветствия гостей провели в дом. В низкой сводчатой палате стоял уставленный всевозможными блюдами в богатой посуде стол. Во главу стола хозяин хотел посадить почетного гостя, но царевич уступил дяде положенное ему место и сел по правую руку от него. За ним на его сторону, по старшинству рода, расселась его молодая свита, дети знатных бояр. По левую руку от хозяина сидели его старшие сыновья.

Поначалу мирно обсуждали написанное недавно царевичем Похвальное письмо Антонию Сийскому[41]. Получив благословение митрополита Антония, царевич начал переработку писанного сийскими монахами жития святого.

— Труд прежний в значительной легкости написан. О том я и упомянул во вступлении, — с блеском в глазах говорил царевич Иван. — Опосля написана была мною служба преподобному Антонию.

— Слышал я, что многих и многих святых упомянул в своем труде, — с гордостью глядя на сыновца, говорил улыбающийся Никита Романович. — От княгини Ольги до прославленных ныне…