Виктор Иутин – Пепел державы (страница 29)

Князь лукавил, потери в войнах с соседями были крайне малы и случались редко, но ему надобно было всячески приукрасить свою великую деятельность.

— Я уничтожу тебя! Уничтожу, и у тебя ничего не останется! Убежишь обратно в свои глухие леса, жалкий москаль! — выпучив глаза, крикнула княгиня и невольно отступила, увидев мгновенно вспыхнувший взгляд мужа.

— Еще одно слово, и я велю высечь тебя на конюшне! — с трудом сохраняя самообладание, сквозь зубы ответил Курбский. — Пошла прочь!

И, проклиная его, она уходила, а затем они ссорились снова и снова, и однажды Курбский едва не избил ее палкой, после чего княгиня уехала из Миляновичей в одно из своих имений. "Женщина есть греховный сосуд", — повторял себе Курбский, силясь такими суждениями заглушить душевную тоску. Хоть от разрыва с супругой и было больно, отказываться от ее имущества он был нисколько не намерен, так что в глубине души даже был рад ее отъезду.

Вот и сейчас лишь услужливые холопы встречали князя из похода. Въехав на свой двор, он спешился, тяжело встав на обе ноги, и с трудом разгибая спину, кряхтя, князь направился в дом, где с великим удовольствием стянул с себя грязные одежи и как следует пропарился в бане (баню он любил страшно, чем удивлял многих своих местных знакомцев). Дав себя облачить в легкий травчатый просторный кафтан, Курбский наконец почувствовал себя дома.

— Княгиня была здесь? — вопросил он своего слугу Повиласа, шагая из бани по низким узким темным переходам своего терема. Трепетное пламя свечи в его руке освещало им путь.

— Была, Панове, была! С сыновьями. Уж они тут весь дом обыскали, все перерыли, но ни с чем уехали, злые! Сыновья ее избили Юргиса и Йониса, ох как избили! Они и книги твои, княже, раскидали, так я каждую книгу помню, как лежала, так что я все обратно уложил…

— Ежели в следующий раз прибудут, когда я отъеду, встречай их с оружием. А кто нос сунет — бейте насмерть. Таков мой приказ, — помолчав, молвил Курбский и, остановившись возле одной неприметной двери, отпер ее ключом, висевшим у него груди рядом с православным крестом. Это было тесное и пыльное помещение. Жалобно скрипели половицы под ногами. Повилас, угадав желание князя, отодвинул тяжелый сундук от стены, порылся в проделанном в стене тайнике и вынул железный ларец. Тем же ключом князь отворил ларец и, заглянув внутрь, убедился, что завещание — свиток, перетянутый грубой нитью и скрепленный печатью — на месте, вновь запер его и отдал слуге.

— Прячь!

Книги, коих было так много, и вправду лежали на столе аккуратными стопками — так же, как до его отъезда. С наслаждением он потрогал корешок ближайшей книги и еще раз с любовью оглядел свою библиотеку. Кое-что ему тайно привозили из России, многое он нашел уже здесь, в Литве. Присев за стол, он принялся перебирать книги, открывать их, пролистывая. Сочинения Иоанна Дамаскина, Григория Богослова, Иоанна Златоуста. Вот и сборник писаний Василия Великого. Восемь лет назад Курбскому подарил этот том старец Артемий, давний друг покойных Сильвестра и митрополита Макария, благодаря им бежавший из ссылки, куда был отправлен по обвинению в ереси. Как был рад беглый князь на чужой земле повстречать старого знакомца! Они с упоением беседовали о Боге, о религии, о делах в Литве и Москве. Артемий, постаревший, с сожалением слушал о казнях Иоанновых, цитировал писания бежавших из Москвы немцев Таубе и Крузе, Герберштейна и Штадена и потому, как и вся Европа, верил в преувеличенные зверства царя. Курбский старался ни с кем не обсуждать Иоанна, он копил свои слова лично для него в новом послании, которое он никак не может дописать вот уже тринадцать лет.

Вот и Артемий, старый друг, ушел в мир иной, но именно благодаря ему Курбский, до сих пор верный православию, принялся за перевод православных книг. Князь презирал лютеран и католиков и потому считал, что совершит богоугодное дело, если сможет среди литвинов распространить Священные Писания, переведенные со славянского языка. Он даже сумел окружить себя единомышленниками, которые работали денно и нощно, и со временем умножался список переведенных ими книг. Курбский пытался говорить с панами о религии, завязывал богословские споры, надеясь хотя бы таким способом распространить писанные им и его соратниками труды, но и это прошло незаметно для всех — его никто не слышал и не захотел слышать, он остался чужаком, задиристым "москалем-выскочкой", и Курбский хорошо это понимал. Кроме этого, слишком противоречивы были религиозные настроения в Литве, и православие здесь явно уступало лютеранству. Со временем и кружок Курбского прекратил свою деятельность.

И сейчас князь задумчиво рассматривает никому не нужные труды свои, так и не принятые никем и не понятые. Он аккуратно отодвигает в сторону книги и находит грамоты. Все они давно читаны, среди них черновики его жалоб на недругов, с коими воевал, черновики посланий им, доносы властям.

Одна из последних бумаг, пришедших к нему накануне его отъезда под Волынь, касалась давней вражды князя с панами Вишневецкими. Уже больше десяти лет они воюют меж собой, жалуются друг на друга и строят козни. Все дошло до того, что двух доверенных людей Курбского во время сбора средств на грядущую войну с татарами убили слуги Вишневецких. Убийц схватили, но незадолго до отъезда Курбского к войскам он узнал, что убийцы отпущены. Князь вновь почувствовал, как понемногу его одолевает гнев. Он с раздражением отшвыривает прочь грамоту, вновь копается в бумагах. Как он устал от этой вечной борьбы, от вездесущих врагов! Ничего, и на этих управа найдется!

Рядом со Священным Писанием лежали грамоты, в коих были записаны должники Курбского — имена, а рядом сумма, тщательно подсчитанная до каждого гроша. О, князь был жаден и ненавидел своих должников, потому сам никогда не брал в долг. Тех, кто вовремя не отдавал деньги, ждало наказание — люди Курбского хватали их и привозили к нему на подворье, где князь, тут же зверея от их беспомощности и страха, нещадно бил должников, калечил и пытал. Сколько жалоб на него приходило потом! Но хитрый и изворотливый Курбский и здесь выходил сухим из воды и продолжал истязать, пытать, убивать. Осознавал князь потом, что, проливая кровь беззащитных жертв своих, он чувствовал удовлетворение. Он, порицавший Иоанна за его жестокость…

— Пан Андрей, — осторожно позвал Повилас, заглянув в дверь. Курбский вскинул на него недовольный взгляд. Слуга зашел, и князь заметил у него в руке свиток с печатью, при виде которой нутро у Андрея Михайловича словно куда-то провалилось.

— Доставили, пока вы были в отъезде. Я упрятал надежно, дабы… — начал с услужливой улыбкой Повилас, но, увидев, как наливается кровью бешеный взгляд хозяина, тут же поник и замолчал.

— И ты ни слова! Ты знаешь, что это? — закричал Курбский, зверея на глазах. Повилас что-то замямлил, склонил голову.

— Дай сюда! Живо!

Слуга вручил грамоту и, пятясь задом, скрылся в дверном проеме. Курбский внимательно взглянул на печать — он не ошибся. Это грамота от самого Иоанна. Торопливо была разорвана шелковая нить, скреплявшая свиток, и вот князь уже жадно вчитывается в витиеватые строки, писанные по-русски…

"…Вот и теперь Господь помиловал меня, грешника, блудника и мучителя. А наступающей крестоносной хоругви никакая военная хитрость не нужна, что знает не только Русь, но и немцы, и литовцы, и татары, и многие народы. Сам спроси у них и узнаешь, я же не хочу перечислять тебе эти победы, ибо не мои они, а Божьи.

Тебе же напомню лишь кое-что из многого, ибо на укоризны, которые ты писал ко мне, я уже со всей истиной ответил; теперь же напомню немногое из многого. Вспомни сказанное в книге Иова: "Обошел землю и иду по вселенной так и вы с попам Сильвестром, и Алексеем Адашевым, и со всеми своими родичами хотели видеть под ногами своими всю Русскую землю, но Бог дает власть тому, кому захочет.

Писал ты, что я растлен разумом, как не встретишь и у неверных. Я же ставлю тебя самого судьею между мной и тобой: вы ли растленны разумом или я, который хотел над вами господствовать, а вы не хотели быть под моей властью, и я за то разгневался на вас? Или растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили, как хотели, а меня устранили от власти: на словах я был государь, а на деле ничем не владел. Сколько напастей я от вас перенес, сколько оскорблений, сколько обид и упреков? И за что? В чем моя пред вами первая вина? Кого чем оскорбил? А чем лучше меня был Курлятев[30]? Его дочерям покупают всякие украшения, это благословенно и хорошо, а моим дочерям — проклято и за упокой…

А с женой моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв. А если скажешь, что я после этого не стерпел и не соблюл чистоты, так ведь все мы люди. А ты для чего взял стрелецкую жену?1 А если бы вы с Сильвестром не восстали на меня, ничего бы этого не случилось: все это случилось из-за вашего самовольства. А зачем вы захотели князя Владимира[31]посадить на престол, а меня с детьми погубить? Разве я похитил престол или захватил его через войну и кровопролитие? По Божьему изволению с рождения был я предназначен к царству: и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос. А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Он сын четвертого удельного князя. Какие у него достоинства, какие у него наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости? В чем моя вина перед ним?.. И вы мнили, что вся Русская земля у вас под ногами, но по Божьей воле мудрость ваша оказалась тщетной. Вот ради этого я и поострил свое перо, чтобы тебе написать. Вы ведь говорили: "Нет людей на Руси, некому обороняться", — а нынче вас нет; кто же нынче завоевывает претвердые германские крепости?.. Не дожидаются бранного боя германские города, но склоняют головы свои перед силой Животворящего Креста! А где случайно за грехи наши явления Животворящего Креста не было, там бой был. Много всяких людей отпущено: спроси их, узнаешь.