Виктор Иутин – Пепел державы (страница 28)
В большой зале Вольмарского замка начался пир. Иоанн и наследник сидели во главе стола, позади них в белых кафтанах с золотыми топориками стояли рынды Василий и Андрей Шуйские. Все воеводы и свита государя расселась по своим местам. Приглашены были и высокопоставленные пленники, и в их числе — Александр Полубенский, коему уготовано было почетное место рядом с государем.
Пир начался с молитвы. Пока священнослужитель возносил хвалу Господу, Иоанн, повторяя за ним слово в слово, поглядывал на Полубенского и иных пленных, что стояли, опустив глаза в пол.
"Лютеране и католики! Узрите торжество православия, единственно истинной веры!" — думал Иоанн с упоением. После он глядел на то, как они нехотя едят, принимая, по сути, угощения победителей, как сидят, даже не переговариваясь друг с другом. Да, он унижал их, тешил свое самолюбие! Но это лучшее из тех зол, что грозили этим знатным литвинам и ляхам! Они сидят упитанные, гладко выбритые, в чистой богатой одежде, а ведь могли сидеть на цепях в холодном погребе…
Мимо них выдающимся московским воеводам, проявившим себя в этом походе, несли жалованные государем пития и кушанья со своего стола. Взмывают кубки, звучат здравницы, слышатся русские песни, смех. Полубенский сидел уже весь бледный от такого унижения. Вдруг государев слуга подошел к нему и доложил, что Иоанн желает говорить с ним. Гордый князь, весь прямой, статный, задрав подбородок, поднялся из-за стола и, обойдя его, предстал перед государем. Шум застолья разом утих, все обратили на него свой взор. Иоанн глядел на пленника спокойно, но глаза его озорно блестели от упоения. Стиснув зубы, Полубенский склонился перед ним.
— Ты верный слуга своего государя, вижу это. Ты знатный воевода, это мне также ведомо. Но есть передо мной у тебя грех — пришел ты в прошлом году в вотчину мою, пожег и пограбил, люд и скотину посек. Было?
Полубенский поднял глаза и ужаснулся — взгляд Иоанна сделался страшным. Казалось, до гибели князя осталось полшага, не больше — зверь уже приготовился совершить смертельный бросок.
— Ну, чего глазенки прячешь? — вопросил ехидно Иоанн. — И без тебя ведаю — было! Стало быть, тать ты, и надобно тебя наказать!
— Воля твоя, государь, — севшим голосом проговорил Полубенский, взглянув на него исподлобья. Под кафтаном сорочка прилипла к телу от пота — да, всесильный, храбрейший князь сейчас переживал такой страх, коего никогда не испытывал. И ведь чувствует царь этот страх, по глазам видно, как он торжествует!
Насладившись этим мгновением сполна, Иоанн чуть откинулся в кресле и великодушно улыбнулся:
— Но я милостив. Ибо сказано: "Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете". Посему за храбрость твою жалую тебе подарок!
Едва он это произнес, на плечи Полубенского легла тяжелая бобровая шуба.
— Слава нашему великому государю! — послышалось откуда-то из-за стола.
— Слава! Слава! — разразились громом голоса, и вновь взмыли вверх кубки.
— Завтра я позволю вам всем уехать в Литву. Там расскажите государю своему о моем милосердии, — заявил Иоанн и, указав пальцем на Полубенского, молвил уже тихо:
— А тебе велю передать от меня три грамоты. Назавтра тебе расскажут, кому следует их вручить. А сейчас садись за стол, ешь, пей. Ибо отныне вы не пленники, а мои гости!
Еще не веря своему спасению, шатаясь, Полубенский уселся за стол, и ему тут же поднесли жалованный Иоанном кубок с крепким вином. Он пил, захлебываясь, и не слышал русских здравниц, торжественных речей, не видел надменной улыбки государя и ослепляющего блеска золота в одеждах московских придворных и драгоценной посуде…
Дорожная сумка, с которой князю надобно было ехать в Литву, была уже приготовлена для него. И в ней уложены были три скрепленные печатью государя Московского грамоты — для гетмана Ходкевича, для короля Стефана и для беглого русского князя — Андрея Курбского…
Глава 10
Пока по Ливонии шла победоносная русская рать, крымские татары совершили набег на южные земли Речи Посполитой. Под Волынью со своим ополчением собирались литовские воеводы, но медлили, не решаясь вступить в борьбу с многочисленным войском противника. Пока стояли лагерем и ждали исхода, только и говорили о недавней смерти Девлет-Гирея и новом, пока еще не понятном для всех, хане Крыма, о кровавом походе Иоанна в Ливонию, о короле Стефане, который не может защитить государство ни от московитов, ни от татар. Помощи из Польши они так и не дождались, потому воеводы позволили ополонившимся татарам беспрепятственно уйти, которые утекли так же стремительно, как и появились, оставив после себя обращенную в пепел Волынскую землю.
Возвращались домой, едва прослышав об уходе крымцев. Среди вышедших на Волынь воевод был и Андрей Курбский. Он со своим отрядом уже отделился от всех и свернул на короткую дорогу к дому, в Миляновичи. Тропа пролегала через темную стену пахнущего хвоей леса. Князь ехал верхом, в богатом платье, в отороченной лисьим мехом ферязи. Подкрадывающаяся старость уже оставила на его лице свою печать — окостенел некогда красивый лик, в жестких длинных усах (все, что осталось от красивой русой бороды) уже проступила седина. И во взгляде его виднелось что-то волчье, озлобленное. Сказались тяготы последних лет…
Угрюмо и устало глядел он перед собой. Все чаще нездоровилось, слишком часто. Он оглянулся. Вечерний воздух был свеж, нагретая дневным зноем земля остывала, оседала пыль. Солнце уже садилось и несмело выглядывало из-за верхушки зеленой дубравы. Курбский завистливо слушал тишину и невольно радовался царящему здесь спокойствию. Да, тишины и спокойствия ему все больше не хватало, ибо ему, князю Курбскому, беглецу из Московии, все время приходилось драться и что-то кому-то доказывать. Королю Сигизмунду доказывал свою верность; оттого без малейшего угрызения ходил войной на родную некогда Русскую землю, за которую когда-то не раз проливал кровь. Прочим панам, своим соседям, нужно было доказать, что он по праву владеет отданными ему владениями и что он будет защищать свою вотчину до последнего вздоха. О, эти варварские законы Литвы! Вечные споры, стычки с соседями, порой целые войны. Вооружали холопов, нанимали ратников, бились, а кроме того, строили козни, судились и дрались, дрались! Сильный отбирал у слабого все, что мог забрать. И никто, даже сам король, был не в силах пресечь это варварство. Но Курбский, потомственный воин, за все эти годы не уступил ни пяди земли. Вооружаясь коварством и безграничной хитростью, он лишь преумножал свои владения и богател, чем вызывал всеобщую нелюбовь. Да, его ненавидели, но боялись, князь хорошо знал об этом. Ныне же тяжба, недоверие и ненависть поселились в его доме, и теперь нынешней супруге своей Курбский должен был доказывать, что достаточно силен, чтобы не дать ей отобрать то, чем он владеет…
Семь лет назад он женился на богатой вдове Марии Юрьевне Гольшанской. Дважды овдовев, княгиня сумела оставить за собой имущество и земли покойных мужей, на кои теперь зарились многие соседи. Прослышал о ней и князь Курбский и, заинтересовавшись ею (вернее, ее обширными владениями), он однажды познакомился с княгиней. Статная, с красивым, благородным лицом, она пленила Курбского, и он, обещая Марии Юрьевне любовь и защиту, добился ее руки.
Настоящей страстью был наполнен этот брак в первые годы. Княгиня, умевшая ухаживать за своей внешностью, опытная в пленении мужчин, разжигала в очерствевшем от вечной борьбы князе Курбском настоящий пожар, и он, по обыкновению, садясь днем за переводы духовных книг, со смущением и некоторым стыдом вспоминал минувшие ночи, проведенные с Гольшанской. Забываясь, они говорили о великой богатой династии, которым в наследство останутся обширные вотчины обоих родителей. Княгиня, поглощенная любовью, соглашалась со всем, кажется, позабыв своих уже взрослых детей, рожденных от первого брака (уж они-то как никто претендовали на наследство княгини).
Отношения их были наполнены и ссорами, и тогда в Курбском просыпался "московит", не привыкший, что женщины имеют какое-либо влияние в обществе или выражают недовольство своему мужу. Впрочем, эти нечастые ссоры оканчивались бурным примирением.
Так было раньше, теперь все иначе. Год назад Гольшанская наконец подписала завещание, по которому все земли княгини отойдут Курбскому в случае ее смерти (все же он сумел сломить ее!), чем обратила против себя и своего мужа всю свою многочисленную родню. Ее старшие сыновья, оставшиеся без наследства, волками глядевшие с тех пор на князя, смогли, видимо, переубедить свою мать, и княгиня, опомнившись, поздно осознала, что совершила ошибку.
Даже сейчас, с трудом удерживая в седле налитое свинцом от усталости тело, Курбский живо вспоминал их первую после этого ссору, после которой, как он считал, и закончилась их любовь. Гольшанская с горящими от гнева тазами, простоволосая, обхватив тонкими руками худые плечи, мерила шагами его покои и кричала:
— Ты обманул меня! Ты заставил подписать ту бумагу! Отдай ее мне! Ты не смеешь! Отдай!
— Все эти годы, — тяжело уставившись на нее, отвечал Курбский, сидя за своим письменным столом. —