Виктор Иутин – Пепел державы (страница 24)

Уплетая похлебку и крупно кусая хлеб, Андрей исподлобья взглядывал на сидящего подле него слугу. Уже больше семи лет минули с того дня, как отец привез полуживого трехлетнего мальчика из разоренного опричниками Новгорода и отдал на воспитание своим холопам. Год назад Андрей взял его слугой к себе, и за все это время Алексашка, немногословный и тихий, стал для князя Андрея незаменимым человеком среди бесчисленного множества слуг, что окружали его.

— Сам-то ел? — вопросил Андрей. Алексашка, опустив глаза, отрицательно мотнул головой. Князь взял буханку хлеба, разломил на две части, одну отдал ему.

— Квасу себе налей! — велел он. Наблюдая за тем, как мальчик жадно ест, князь Андрей думал невольно об отце, что однажды спас этого мальчика от гибели. Порою хотелось спросить, помнит ли Алексашка что-либо о своем детстве, о своих родных. Он даже испытывал некую жалость к этому мальчишке, которого не особо приняли и княжеские холопы, что порой били его. Дети слуг не играли с ним и дразнили его "найденышем". Может, оттого Алексашка такой замкнутый и тихий?

Почему Андрей взял его к себе? Порой он и сам не мог ответить на этот вопрос. Возможно, отдавал дань памяти любимому отцу, дабы с Небес видел он, что не зря спас мальчонку когда-то. А возможно, и жалость к этому никому не нужному ребенку.

Но князь вопреки своим мыслям и чувствам строг с Алексашкой. Может порой на нем и выместить злобу. Однажды, когда за какую-то промашку Андрей дал мальчику пощечину, он оторопел от взгляда Алексашки, который тот, отскочив, устремлял на своего господина из-под насупленных бровей — это истинно был тяжелый волчий взгляд! И сейчас, глядя на него, князь пытался представить, кем вырастет этот волчонок и какую окажет ему услугу?

— Разбуди завтра, слышь? — велел Андрей, засыпая.

— Разбужу, — ломающимся голосом отвечал Алексашка, задувая свечу.

Поудобнее улегшись, князь приоткрыл глаз, ища своего слугу. Верный Алексашка недвижно сидел на том же месте, охраняя сон господина.

Тем временем впереди, опустошая все селения на своем пути, к замку Крейцбург[17] на Западной Двине шел четырехтысячный отряд Тимофея Романовича Трубецкого, того самого, кто доставил царское послание Полубенскому. Воевода, зная о ненависти местного люда к московитам, вдосталь отыгрался на них. Его ратники предавали огню и мечу все селения, попадавшиеся у него на пути. Не встречая сопротивления, князь очень скоро достиг указанного ему места, оставив после себя в окрестностях замков Нитау, Траков и Вольмара лишь трупы крестьян, изрубленные туши скота и пепел…

Впереди стоял замок Мариенгаузен[18]. Иоанн, облаченный в узкий черный тегиляй[19] с золотыми пуговицами и накинутый на плечи горностаевый опашень, въехав на курган, издалека разглядывал каменную старинную крепость. На голове Иоанна сверкал золотом и серебром островерхий шишак. Царь был верхом на вороном жеребце, поводья свободно лежали в его руке.

— Там немцы сидят, государь, — молвил подъехавший к нему Богдан Вельский. — Станут ли они за польского короля погибать?

Царь знал, что грамота о предложении сдаться уже была в крепости.

"Велено, дабы вы из государевой вотчины вышли вон, а город государю отворили", читал пожилой немец, командир гарнизона, и скорбно пересчитал в уме свои силы. Двадцать пять человек при восьми фальконетах. Он медлил с ответом, рыцарская гордость не позволяла сразу сдаться, но вскоре русские ядра, сотрясшие стены крепости, заставили его поступить более решительно. Город сдался без боя, гарнизону велено было убираться прочь — Иоанн великодушно не пожелал брать их в плен. Очистив Мариенгаузен от врагов, царь оставил здесь семьдесят ратников, несколько пушек и двинулся дальше.

Через неделю русское войско подошло к замку Люцину[20]. Здесь Иоанну долго ждать не пришлось — командованием замка была прислана делегация. Государевы бояре встретились с ними в широком шатре, в тени которого можно было спастись от палящего солнца и зноя.

— Гарнизон наш и командир Юрген фон-Ольденбаум служили когда-то королю Сигизмунду, а быть подданными Стефана мы не хотели и потому по сей день не присягнули ему, надеялись на вашего государя, ждали, что он возьмет нас под свою защиту, ибо Лифляндская вотчина исконно принадлежит ему, — молвили немецкие переговорщики. Закованные в броню бояре, сидя напротив, недоверчиво глядели на них. Никита Романович Захарьин отвечал немцам:

— Ежели все так, как вы говорите, отчего до сего дня, до прихода нашего государя, вы не присылали челобитчиков?

— Только лишь потому, что надеялись на государя, а иные ждали подмоги от германского императора, брата государя, а коли великий князь пришел сюда, то отдаем себя и город ему в руки. Посему все мы хотели бы просить государя принять нас к нему на службу.

Иоанн с упоением выслушал от дьяков о ходе переговоров и ответил:

— Велю отправить их в Москву, устроить деньгами и поместьями. Разберите тех, кто пригодится в стрельцы иль в пушкари — устройте жалованьем…

Ворота открылись, и русские ратники под стягами вступили в город. Стрельцы стремительно с пищалями наперевес растекались по городу, закованные в броню всадники заполнили узкие улочки. Жители с трепетом глядели из окон на грозных московитов, прятались в погребах, запирали дома. Но многие несмело вышли в город — хотели узреть легендарного властителя московитов.

Иоанн с наследником и свитой победителем въезжал на центральную площадь, где предстал перед ним командир гарнизона Юрген фон-Ольденбаум, пожилой подтянутый гладковыбритый немец. Холодно и бесстрастно глядя на Иоанна, он склонил перед ним голову. Следом за ним поклонились остальные защитники крепости.

Богдан Вельский, стоявший позади государя, дал знак, и два ратника, грубо схватив Ольденбаума под руки, потащили его и бросили на землю к ногам государева коня. Немецкие воины отворачивались, не в силах видеть унижение своего командира. Испуганно озираясь выпученными глазами, Ольденбаум попытался встать, но Вельский сказал ему:

— На колени перед великим государем!

Старику перевели, он повиновался, встал на колени, пусто и пристально глядя перед собой в никуда. Из стиснутой оскаленной челюсти с хрипом вырывалось частое дыхание.

— Верно ли я слышал, что в городе Резице[21], что недалеко отсюда, главою гарнизона является твой сын? — прозвучал над головой старика голос царя. Ольденбаум поднял глаза, взглянув жалобно на государя, черной тенью возвышающегося в седле из-за светящего за его спиной солнца.

— Это верно, великий государь, — ответил старик, уже приготовившись к самому худшему. Пот крупными каплями выступил на его лице.

Иоанн дал ему знак подняться, и Ольденбаум живо вскочил на ноги, но все равно горбился и не поднимал голову. Исподлобья взглянул в каменное лицо царя, мельком увидев лишь тяжелый нос, седеющую бороду и холодный взгляд видневшихся из-под шлема глаз.

— Вели кому-нибудь из своих людей ехать туда да прикажи сыну своему, дабы нашу отчину Резицу он отдал, как ты город Лужу очистил, дабы крови на себя не навлечь. Пусть повинуется твой сын и нашей ярости не возводит!

Ольденбаум, сломленный окончательно, закивал, обещая тотчас писать сыну. С тем его и отпустили.

Сын же его не рискнул противиться воле царя, и уже через три дня войско Иоанна заняло Режицу без единого выстрела. Немецкий гарнизон, устрашенный числом войска московитов, гурьбой отправился на службу к царю, и государь щедро жаловал их, теша свое высокомерие.

Так же через две недели сдался и большой город Динабург[22]. Обороной командовал польский воевода Соколинский. Поначалу, узнав о приближении московитов, он думал отсидеться и отбиваться по возможности, ибо от князя Полубенского поступил ясный приказ — стоять насмерть и ослаблять силы царя, дабы кровожадный московит не пошел с походом на Литву. Даже когда он увидел великое войско царя, он все еще, борясь со страхом, велел готовиться к обороне, но выстрелы русских пушек вскоре и его заставили передумать. Он послал двух немцев на переговоры, и те от имени Соколинского обещали сдать город, ежели царь не станет карать его защитников. Иоанн великодушно дал свое согласие и беспрепятственно занял Динабург.

Тем же вечером в замке захваченного города царь праздновал очередную бескровную победу богатым пиром, куда пригласили и сдавшихся ему противников. Царь с наследником восседали во главе стола, облаченные в легкие нарядные кафтаны. Защитники гарнизона, серые от позора и тоски, сидели за одним столом с московскими боярами, разодетыми в шитые золотом и серебром одежды, слушали их чинные разговоры, в коих мало что понимали, и вместе со всеми нехотя поднимали кубки, когда звучали здравницы непобедимому русскому государю. Иоанн был добр — он щедро жаловал командиров гарнизона вином, а после дарил им серебряные кубки и шубы. Едва удерживая в руках подарки, они кланялись государю, смиряясь со своим унижением.

— Государь, — молвил оказавшийся рядом Богдашка Вельский. Иоанн чуть наклонился к нему, слушая.

— В лагере беспорядки. Воеводы, молвят, не велели мирным жителям выезжать с их имуществом. Они там стоят толпой, вопят, воют, ратники их не пускают.

— Вели, дабы исполняли мой наказ и отпустили всех с их рухлядью! — с раздражением велел Иоанн, не терпевший своевольства среди своих подданных.