Виктор Иутин – Опричное царство (страница 63)

Иван Дмитриевич Бельский, облаченный в сверкающий панцирь, уже был готов подозвать холопа, что поодаль держал под уздцы его боевого коня, но медлил. Конные ратники в бронях ждали князя за распахнутыми воротами, и над ними, гордо возвышаясь, чуть колыхался от ветра стяг с изображением короны Гедиминовичей – герба князей Бельских. Слуги и холопы толпились на дворе, провожая господина, а за оградой так же стояла толпа зевак, желавших узреть выезд князя во главе конного боевого отряда. Дети, измазанные пылью, висли на ограде и жадно, с восторгом глядели на возвышавшихся в седлах конных ратников.

– Ох и постарел князь, – шептались меж собой бабы. И правда – лицо будто иссушено степными ветрами, из-за глубоких залысин лоб, и без того высокий, казался еще больше. Убранные со лба волосы и густая стриженая борода обильно тронуты сединой. И в глазах его какая-то усталость, присущая лишь старикам.

Марфа Васильевна, супруга князя, все так же робея, глядела на мужа, ждала, когда сам подзовет – не любил при людях миловаться. Она значительно моложе Ивана Дмитриевича, но частые роды и смерть всех их детей в младенческом возрасте довольно рано состарили ее. Несмотря на то, что по отцу Марфа Васильевна была княгиней Шуйской, а по матери – племянницей самого государя, она была лишена родовой стати и все больше становилась похожей на купчиху, коренастую, раздавшуюся вширь. Те немногие, кто помнил ее отца, давно умершего грозного боярина Василия Шуйского-Немого, могли найти в ее внешности и телосложении множество сходств с ним.

Иван Дмитриевич отчего-то никак не хотел покидать свой двор. Глядел на стоявшую поодаль супругу, улыбнулся, чуть склонив лобастую голову. Это был знак – улыбнувшись в ответ, она поторопилась к нему, прижалась к холодной броне, обхватила широкие плечи руками, жадно оглаживая их.

– Соколик мой, – прошептала она дрогнувшим голосом. Князь обнял ее с улыбкой – сколько уж лет провожает его на южные окраины, а все так же ревёт. Бабы! А может, чувствует что-то любящее сердце.

Признаться, и сам он что-то чувствовал. Афанасий Нагой, посол в Крыму, прибыл недавно в Москву, доложив, что Девлет-Гирей и его знать не желают поддерживать мир с Иоанном и не собираются более вести переговоры с русскими послами. В прошлом году сыновья хана ходили под Рязань, благо подоспел воевода Дмитрий Хворостинин с войском, отогнал их и отбил полон. Все эти события вынудили Бельского и Мстиславского убедить Иоанна в необходимости стянуть к весне на юг основные силы. Царь, называя этих двух князей «столпами державы», видимо, очень доверял им, и потому с началом весны из Литвы и Ливонии началась переброска войск на юг, на берега Оки.

– Возвращайся, Ванюша, – проговорила Марфа Васильевна. Иван Дмитриевич поцеловал ее в щеку.

– Всегда ведь возвращался, – молвил он.

– Брата моего, коль под тобой, сбереги.

– Кто ж я, мамка ему? Твой братец сам всех нас еще сберечь возможет, не то что себя! – усмехнулся Иван Дмитриевич, лишний раз подивившись братней любви своей жены к князю Мстиславскому. Марфа действительно любила старшего брата и очень жалела его, когда скончалась первая супруга князя.

– Ну все, ждут тебя. – Марфа сама отстранилась от мужа, утирая слезы. С трудом натянула улыбку и гордо подняла подбородок – негоже при всех реветь! Расправив плечи, князь дал знак, ему тут же подвели коня. С молодой удалью он взлетел в седло и надел поданный слугой островерхий сверкающий шлем. Величаво возвышаясь на своем жеребце, он медленно выехал со двора, дал знак ожидающим его ратникам. Запели сигнальные рожки, и конь князя тут же перешел на рысь. Всадники так же рванули с места под восторженный крик детей.

– Убери дитё, потопчем, дура! – крикнул какой-то бабе один из ратников…

Во дворе вдовы Василия Михайловича Захарьина тоже была суета – она провожала на службу в опричнине двух младших сыновей. Княгиня Анастасия Дмитриевна, статная, высокая, еще молодая женщина, с гордостью глядела на Федюшу и Ванечку, облаченных в черные кафтаны опричников. Старший сын Протасий, уже три года служивший в опричнине, давал братьям какие-то наставления. Он возмужал, окреп, и в глазах его вместо мальчишеской робости была видна эта дерзкая молодецкая удаль, присущая молодым людям, уже познавшим все прелести жизни. Братья же, еще безусые, худые и долговязые, стараются ему подражать, не глядят на мать, стыдно ведь, ежели обнимать и целовать при всех полезет!

Шум конного отряда привлек всеобщее внимание, и, едва завидев издали стяг, все поняли, что князь Бельский прибыл навестить сестру. Отряд остановился поодаль, Иван Дмитриевич въехал в распахнутые ворота один, сверкая сталью брони. Конь его, всхрапнув, остановился, и князь, ловко соскочив с него, бросил поводья в руки подоспевшего слуги.

– Что же ты вперед никого не послал, не предупредил? Сейчас я прикажу на стол подать! Не успеваю, вишь, сынков отправляю служить! – улыбаясь, говорила Анастасия Дмитриевна, обнимая старшего брата.

– Я ненадолго, – успокоил ее князь и обернулся к племянникам. Стало быть, и они путь отца избрали! Что ж, немудрено! А ведь когда-то с покойным Василием Михайловичем врагами были. Сколько воды утекло! А теперь стоят пред ним его повзрослевшие сыновья, холодно глядя на родного дядю своего. Иван Дмитриевич тяжелой поступью двинулся к ним, Ваня и Федя, как подобает, поклонились знатному дяде своему, а Протасий не шелохнулся, глядел с презрением, и на поросших черной редкой бородкой щеках ходили желваки. Иван Дмитриевич усмехнулся, но говорить ничего не стал, остановился, сложил руки на животе.

– Что ж, коли служить уходите, служите исправно, не позоря род свой, – молвил он, вглядываясь в лица племянников, – по правде служите. А коли в бою придется бывать – не робейте. Уж лучше смерть, чем трусость и позор.

Эти слова должен говорить сыновьям их отец, но сейчас князь почувствовал, что ему необходимо произнести их перед этими вступающими во взрослую жизнь мальчишками. Хоть и не близки, все же родня.

– Пора нам, – сказал Протасий. Застывшие перед большим и воинственным князем Иван и Федор встрепенулись и, суетясь, велели подавать коней. Анастасия Дмитриевна бросилась обнимать их, силясь урвать последнее мгновение, когда сможет прижаться к сыновьям, огладить по щеке, подарить теплый материнский поцелуй, но сыновья нехотя дают обнимать себя – торопятся.

– И помните, – добавил князь, тут же обратив на себя внимание племянников, – негоже меч против своего народа подымать!

Иван и Федя растерялись, Протасий же, поняв, что имеет в виду князь, отвел глаза и поторопил холопов, готовых подать лошадей. Бельский с кривой ухмылкой глядел на него – знал, что племянник ходил с царем в Новгород и Псков год назад. Юноши взмыли в седла, готовясь уже выехать со двора. Анастасия Дмитриевна, приговаривая «кровинушки мои», трижды осенила их крестом и утерла слезы. Иван Дмитриевич исподлобья наблюдал за тем, как юноши, круто развернув коней, с места погнали их к открытым воротам. Вооруженные слуги выехали следом за ними.

– Ой, Господи, – Анастасия Дмитриевна спрятала лицо в ладонях и глубоко вздохнула. Иван Дмитриевич подошел к ней, обнял.

– Не кручинься, сестра. Даст Бог, исправно служить станут.

Убрав руки от лица, княгиня перевела дыхание и взглянула на брата:

– Может, зайдешь?

Князь Бельский покосился на высокий резной терем покойного Василия Михайловича. При его жизни не бывал тут, но после смерти боярина стал наведываться к сестре, хотя и не было меж ними той братней любви, как меж супругой Ивана Дмитриевича и князем Мстиславским. Отец, едва Захарьины породнились с государем, выдал одну из дочерей за Василия Михайловича, совсем юной девочкой она покинула отчий дом. Но все же сестра!

– Тороплюсь. Может, на обратном пути заеду, там уж посидим как следует.

– Евдокия, молвят, с детьми уж давно в Москве не живет?[17] – поинтересовалась Анастасия Дмитриевна. С младшей сестрой князь не виделся уже несколько лет и словно позабыл о ней. Кивнув, он обернулся – за воротами верхоконные терпеливо ждали его. Пора.

– Пора мне, – сказал князь, обнимая сестру.

– Молиться за тебя буду, – прошептала Анастасия Дмитриевна. Они расцеловались, и Бельский велел подавать коня. Выезжая, он подумал о том, что, наверное, зря заехал сюда, от этой короткой встречи внутри стало совсем пусто. Что-то заставило его это сделать, какое-то непонятное чувство, которое он никак не мог понять. И отчего так тоскливо и холодно в груди?

С этим же непонятным чувством князь ехал по Москве, оглядывая город – сверкающие золотом купола соборов и церквей, зеленые сады, тесно грудящиеся друг к другу избы и резные терема; глядел на многочисленных горожан – каждый занят своим делом. Жизнь в городе протекала своим чередом, отчего же так тоскливо?

Рука в кожаной перчатке железной хваткой стиснула гриву жеребца. Не выдержал князь Бельский, ударил коня в бока каблуками сапог, и тот, заржав громко, тут же понесся галопом. Быстрее уехать отсюда! Быстрее!

На другом конце Москвы тем временем собирался выступать и Иван Петрович Шуйский. Он был зол. Редко бывая дома (ибо нес службу то в Ливонии, то стоял с полками на юге), он не мог следить за обширным хозяйством в своих родовых владениях. Засуха привела к тому, что все амбары с хлебом были полупусты, полуголодным крестьянам нечем было платить оброк, и князь Шуйский, проверив бумаги с отчетами, впал в ярость – немыслимые убытки! И как покойный отец мог и службу нести постоянно, и за хозяйством следить? В сердцах хотел своих старост объявить в воровстве, затем намеревался повысить оброк, но его главный помощник старец Василий едва смог отговорить от этих необдуманных шагов. Ведал и понимал старик, что строгостью своей Иван Петрович хотел походить на отца, но чтобы быть таким, каким был покойный Петр Иванович Шуйский, одной строгости мало. Василий воспитывал князя, знал его крутой нрав и также знал, как обуять его пыл. Успокоившись, Иван Петрович спросил о своем младшем брате: