Виктор Иутин – Опричное царство (страница 41)
– Охолонь! С божьим человеком говоришь!
Опричник обернулся к нему и, брызгая слюной, крикнул ему в лицо:
– Божьи люди покрывают колдуна и преступника, стало быть, тоже понесут наказание!
– То не тебе решать! – повысив голос, ответил Пафнутий. Молодой монах, которого допрашивали тогда, поднял испуганные глаза и, силясь унять колотившую его дрожь, сказал, что готов признать все обвинения против Филиппа.
– Господи, дай пережить сие, – прошептал Пафнутий и перекрестился.
Допросы продолжались, но ничего путного из показаний не удалось собрать воедино.
– Пиши, что этот видел Филиппа за молитвой языческому богу. Добавь, что игумен постоянно отлучался из монастыря на молитву и братия, проследив за ним, увидела сие… А этот, пиши, ведает о блуде митрополита, – говорил Темкин-Ростовский Пивову, вытирая испарину со лба. Дьяк, сгорбившись, послушно записывал каждое слово.
Когда показаний было достаточно, Темкин-Ростовский первым поставил в грамоте свою подпись. Феодосий, приняв из его рук бумагу, так же быстро подписался, словно поскорее хотел, дабы все закончилось. Настала очередь суздальского епископа. Пафнутий долго читал написанное, хмурился.
– Подпиши, отче, – не выдержал Темкин-Ростовский, но сказал мягко, насколько мог. Пафнутий небрежно бросил грамоту на стол:
– Я за этим подписываться не стану!
Феодосий испуганно покосился на него, дьяк Пивов смущенно опустил глаза. Темкин-Ростовский побледнел от злости.
– Молю тебя, подпиши, и поскорее уедем отсюда, – прошептал Феодосий, но Пафнутий, покачав головой, ответил:
– И без подписи моей все решено. Грех такой брать на себя не стану!
Утром следующего дня следственная комиссия покидала обитель, увозя с собой не только выпытанные угрозами показания, но и самого игумена Паисия, а с ним несколько запуганных монахов. Их провожал все тот же поклонный крест. Паисий хотел было перекреститься, но рука словно онемела, и он, отвернувшись, зажмурился – в глазах игумена стояли слезы.
На заседании земской Боярской думы с раннего утра было шумно. Сидели, изнывая от духоты. Расстегивали вороты кафтанов, обнажая толстые красные шеи. Мстиславский и Бельский на сей раз не в отъезде и возглавляют Думу. Молвили о том, что над Филиппом будет учинен суд, для этого в скором времени соберется Освященный собор, и ни государь, ни бояре не вправе будут вмешаться. Как же не вовремя все это, как не вовремя! Им нужен был сильный духовный пастырь, который смог бы хоть немного обуздать государя в эти страшные дни, когда каждый боярин мог стать жертвой опричников, будучи уличенным в измене. Слишком много голов уже слетело, поредела Дума, и теперь каждый из них, легко ранее устраивавший заговоры, опасался лишнее не только сказать, а даже подумать! О боярине Челяднине с начала года никаких известий, и тогда вопрос о нем поднялся тоже.
– Боярин, стойно главному изменнику, сидит под арестом в Полоцке и ждет решения государя, – уклончиво отвечал Мстиславский.
– Коли его уже многие признали изменником, чего о нем говорить? – вмешался Бельский. Некоторые бояре усмехнулись, опустили глаза – ведали, что и сам Бельский желал участвовать в свержении Иоанна, но боялись говорить что-либо против знатного князя.
Но обсуждать и вправду было что. Турецкий султан решил воспользоваться сложным положением России и отобрать Астрахань. Впервые в истории началась Русско-турецкая война. Султан подбивал Девлет-Гирея обрушить все силы на общего противника, но, как сообщали послы, крымский хан не хочет, чтобы Астрахань досталась Османской империи, и потому медлил. Это было на руку Москве, появилось необходимое для подготовки к войне время, но как воевать с турками, пока еще не знал никто.
Одновременно в Ливонии гетман Ходкевич начал наступление на русские крепости, но безуспешно – местные воеводы (видимо, встревоженные казнями) хорошо держали оборону.
Шум смолк, когда в думную палату вошли два вооруженных опричника. Бояре изумленно глядели на них, кто-то перешептывался с возмущением, но никто не смел им что-либо сказать. Никита Захарьин, уставив руки на резной посох, пристально глядел на опричников, на лице его заходили желваки. Следом в палату вошел сам Иоанн – в красном кафтане под отороченным соболем опашнем. Лишь только глянул на ходу – бояре разом вскочили со скамей, поклонились в пояс. Тяжело прошел мимо, не дойдя до пустовавшего своего трона. За царем ввалились толпой другие опричники, встали у стен. Среди них были Васька Грязной, а также иностранцы Таубе и Крузе. Бояре с недоумением глядели на Иоанна и на выстроившихся «монахов» с кинжалами у поясов. Кто-то невольно перекрестился. Другие уверены были, что царь не посмеет уничтожить их здесь и сейчас, без суда и следствия, но все одно – робели. Иоанн исподлобья оглядывал думцев, чуть усмехаясь – чуял их страх и наслаждался им. Один из опричников подбежал, схватил скинутый государем опашень и отошел прочь. Все узрели перетягивающий кафтан шитый золотом пояс государя, к которому был прицеплен длинный кинжал с украшенным рубином оголовьем. Ножны, на которых изображена была сцена охоты на кабана, также сверкал от изобилия камней.
Иоанн обернулся к дверям и махнул рукой. В дверях появился сам Иван Петрович Челяднин. Одежда его и общий вид дали понять, что боярин не подвергался лишениям во время длительного заключения своего, но, как показалось многим, он очень постарел. В глазах его было отчаяние, никогда еще Челяднин не выглядел таким жалким. Встав в дверях, он поклонился государю и боярам и стоял, не в силах глядеть в лица думцев, которыми еще не так давно управлял и которых подбивал на измену.
– Ну, здравствуй, Ивашка! – крикнул громко Иоанн без тени улыбки и отошел в сторону, открывая ему путь к трону. – Чего же ты не садишься? Ждет тебя твое место!
Челяднин замер и побледнел, не в силах сдвинуться с места.
– Садись! – тихо и злобно произнес Иоанн с внезапно вспыхнувшей яростью в глазах.
– Государь, – промолвил Челяднин и хотел было отступить назад, но два опричника взяли его под руки и поволокли к трону. Он шел, спотыкаясь, не успевая перебирать ногами. Его толкнули в царское кресло и отступили. Иоанн, глядя ему в очи своим яростным взглядом, сказал:
– Мало ему! Несите одежи!
И вскоре на боярина небрежно надевают аксамитовое платно, на плечи водружают бармы, голову украшают царским венцом в сверкающих камнях. Бояре застыли, не смея сесть на скамьи. Разом вздрогнули, когда Иоанн бухнулся на колени перед одетым в царские одежи Челядниным.
– Ты ведь жаждал занять мое место! И вот ныне ты царь и великий князь!
– Государь, – снова вымолвил беспомощно Челяднин, не в силах шелохнуться. – Я живота своего…
– Что-то нерадостен ты! Ну, хочешь, казни их всех! – перебил его Иоанн и указал на стоявших за его спиной опричников. – А с ними вместе и меня на плаху… С сыновьями. Ну, или польскому королю отдай на потеху! Что же ты? Я ведь властью своей тебя одарил!
В палате царила тишина. Челяднин, побледнев еще больше, сидел на троне и выпученными безумными глазами глядел на стоявшего перед ним на коленях государя. Иоанн, не отводя от него взгляд, развел руками:
– Впрочем, я в силах у тебя эту власть и отобрать!
Молниеносно выхватив из ножен кинжал, Иоанн вскочил на возвышение трона и с хрустом всадил клинок в грудь Челяднину. Мучительный крик боярина звонко прозвучал в тишине просторной палаты. Челяднин видел перед собой тяжелый, хищный взгляд Иоанна и чувствовал, как начинает слабеть. Царь вырвал клинок из тела боярина, и хлынувшая кровь брызгами обдала ему лицо. Иоанн медленно поднялся и бросил окровавленный кинжал рядом с троном.
Остолбеневшие бояре молча глядели на Челяднина, медленно заваливающегося набок. Глаза его, не мигая, все так же жалобно глядели на Иоанна, рот судорожно хватал воздух. Царский венец упал с его головы и скатился со ступеней возвышения. Иоанн дал знак, и к Челяднину гурьбой бросились опричники, звякая вырывающимися из ножен кинжалами. Все они принялись по очереди резать умирающего боярина, пока тело не рухнуло с трона, но и тогда с чавканьем и хрустом в него всаживали клинки. Кровь ручьями стекала по ступеням и собиралась в густую темную лужу прямо у ног царя. Иоанн снова дал знак, опричники отступили.
Челяднин лежал на боку у подножия трона с вывалившимися из живота блестящими внутренностями. Из груди торчали раздробленные кости. Иоанн с окровавленным лицом молча обвел глазами притихших думцев и, медленно развернувшись, покинул палату широким тяжелым шагом. Кого-то из бояр тут же вырвало.
Опричники же связали убитому ноги и за веревку поволокли безвольное тело за собой, оставляя обильный кровавый след на полу и задранных коврах. Вскоре на Неглинной улице горожане с любопытством взирали на лежавший в навозной яме труп в царских одеждах…
В тот же день людьми Федора Басманова был убит Михаил Колычев с супругой и тремя сыновьями. Слуги его перебиты, имение разграблено. Об этом тут же стало известно Филиппу. Он выслушал это известие от пришедших к нему в келью монахов. За день до этого митрополит узнал, что вскоре над ним начнется церковный суд, и эту весть он принял смиренно. Сегодня же, после известия о Михаиле, он почувствовал, как что-то и без того напряженное надломилось в нем. Филипп поблагодарил и отпустил монахов, затем заперся в келье и тут же упал на колени перед иконами, желая помолиться. Но вместо этого зарыдал. Всхлипывая, он хрипел, по-детски утирая рукавом рясы мокрое от слез лицо.