Виктор Иутин – Опричное царство (страница 38)
– Не ведаешь, о чем просишь меня. Борьбу с изменой я не окончу. И коли ты будешь против меня, то раскол будет меж церковью и государством! – шумно дыша, говорил Иоанн.
– Твоя воля, – кивнул Филипп и, поднявшись, поклонился царю. – Прощай, государь…
И он ушел, прямой, сильный, уверенный в своей правде. Едва за ним захлопнулась дверь, Иоанн, с трудом нащупав кресло, упал в него, силясь унять вновь разгорающийся гнев. Алексей Басманов, приоткрыв дверь, только взглянул на царя, тут же крикнул:
– Лекаря!
И снова вбегал Арнульф со своими снадобьями, отпаивал рычащего и дрожащего в припадке Иоанна. Снова духовник читал над ним, едва пришедшем в себя, молитву, а Басманов и Вяземский уже шептали ему на ухо:
– Не время молчать, государь, смиренно терпя самоволие Филиппа… Только новая кровь заткнет ему глотку и всем, кто хочет заступиться за изменников… Прикажи только, мы все сделаем!
Иоанн словно не слышал, тяжело дыша, откинувшись в кресле, глядел перед собой и думал о том, что такого унижения он не сможет Филиппу простить. Он проявил слабость, попросил о помощи, о той, какую ему оказывал когда-то покойный Макарий, хотел поддержки владыки, но получил лишь плевок в лицо. Нет, этого ему государь не забудет…
Во тьме, освещая себе дорогу пламенниками, неслись верхом всадники в черных кафтанах по пустым улицам Москвы. Услышав издали свист и страшное «гойда», горожане спешили спрятаться в своих домах и гасили печи и лучины. Поэтому никто не видел, как вели опричники на привязи к седлам старцев, советников митрополита – Леонтия Русинова, Никиту Опухтина, Федора Рясина и Семена Мануйлова. Все четверо были близки Филиппу, о многом он говорил с ними, называя их своими «очами и ушами». И царь решил зарвавшегося и гордого владыку лишить этих «глаз и ушей».
Старцы едва поспевали за лошадьми, задыхались, падали и громко молились лишь об одном – дабы окончились их страдания. Никита Опухтин волочился за лошадью лицом по грязи, одна из рук была странным образом вывернута, и из нее торчала сломанная кость…
Едва отдохнувшему с дороги Филиппу доложили об убийстве старцев, и он тут же отправился на то место, где лежали неубранными их тела. Горожане пугливо обходили это место стороной и словно не видели четырех тел, лежащих едва ли не в центре города.
Четыре лужи крови стекали ручьями по ухабистой дороге и слились в одну широкую, алую на фоне черной грязи. По трупам смело прыгали вороны, старательно выклевывая тот участок головы, где еще среди кровавой массы виднелись седые бороды…
Тяжело опираясь на посох, Филипп приблизился к телам, но вороны не тронулись с места, не собираясь расставаться со своей добычей. И тут Филипп в этих птицах увидел тех самых новых хозяев русской земли в черных кафтанах, стойно воронам они терзают державу, обессиленную войнами и внутренними распрями.
– Прочь! – вдруг крикнул Филипп и ударил посохом ворону, сидевшую на груди старца Леонтия. Гаркнув, птица отлетела и распугала остальных, следом за ней взмывших вверх.
– Прочь пошли, кромешники! Прочь, ироды! – обезумев от гнева, кричал Филипп, размахивая посохом. Под несмолкаемый вороний крик он прочитал молитву над мертвыми, попросил у них прощения и после велел слугам убрать тела и приготовить их к погребению.
На следующий день Филипп покинул митрополичий двор и отправился в Новодевичий монастырь. Народ зароптал, ибо в нем одном они видели свою защиту.
Существует легенда, что накануне его ухода во время службы в Успенском соборе Филипп обличил Иоанна прилюдно, с чего и начинается их противостояние. Но легенда эта была описана в мемуарах лишь иностранными придворными, служившими в опричнине, и мало вызывает доверия. Однако суть осталась – меж Иоанном и Филиппом начался разлад, но царь не хотел расправы над митрополитом. Духовенство роптало, роптали простолюдины и знать. Никогда доднесь не разделялись государство и церковь. Многие видели в этом дурное предзнаменование и скорый конец света…
Ну а опричники продолжили кровавую расправу на русской земле, истребляя врагов государевых. В казанской земле были убиты несколько князей Пронских, взошли на плаху князья Шеины с сыновьями. Чаще всего волости преступников подвергались разграблению опричниками.
Так и Малюта во главе многочисленного отряда стал разорять обширные владения арестованного в Полоцке Ивана Петровича Челяднина. Во владения его, что были в Бежецком Верху, приехал и сам государь с придворными.
– Гойда! Гойда! – слышалось отовсюду. Скот не уводили – секли прямо на месте. С перерезанным горлом носилась из стороны в сторону хрипло визжащая свинья. Корова лежала на боку с распоротым животом. Выпавшие из разрубленной туши внутренности лежали рядом, и единственное, что выдавало в ней еще теплящуюся жизнь – косящийся в сторону моргающий глаз. Земля усеяна ковром из птичьего пуха и перьев – опричники, хохоча, подбрасывали куриц и петухов вверх, на лету отрубая им головы саблями. Слугам и холопам также не дали убежать – пытавшихся противостоять грабителям мужиков убивали на месте. Молодых девок насиловали тут же, сменяя друг друга.
– Грабь изменника! Государь дозволил! Все наше!
Уже смеркалось. Услужливый Малюта, вытирая о порты руки, поднялся на пригорок, с которого царь наблюдал за происходящим с конной стражей и советниками. Поклонился, молвил робко:
– Государь! Радовать тебя желаем! Изволишь смотреть?
Иоанн, в длинном красном опашне, подбитом горностаем, восседал на коне, в руках свободно лежали поводья. Не глядя на Малюту, он кивнул. Лицо его тускло освещали блики многочисленных костров. Царский конь звякнул драгоценной сбруей и, храпнув, мотнул головой. Обрадованный Малюта подозвал трех опричников, что-то сказал им, и вскоре всех слуг и холопов, кто остался в живых, согнали в большой сарай. Женский вопль и детский плач наполняли округу, и от криков этих даже у некоторых опричников мутился разум – одни, закрыв лица руками, невольно рыдали, кто-то отходил в сторону, зажав уши. Двери и окна закрыли наглухо, обложили сарай бочками с порохом.
Иоанн молча наблюдал за этим, Алексей Басманов и Вяземский опасливо переглянулись. Малюта, радуясь как ребенок, сам поджег фитиль. Опричники, отойдя подальше, затаили дыхание.
Мощный взрыв, казалось, поднял здание в воздух и на лету расщепил его. Разом шарахнулись все кони, заржали испуганно, замотались; первые ряды опричников, наблюдавших за этим, повалились с ног. Всюду обломки досок и оторванные части человеческих тел, и заметал все это ковер из птичьего пуха и сыплющаяся сверху сажа. Поднявшиеся с земли опричники хватались за головы, кто-то искал шапку, кто-то, глупо озираясь, вытирал струившуюся из ушей кровь. Малюта, шмыгая носом, глядел на Иоанна, задрав голову. Но он не услышал желанной похвалы. С каменным лицом Иоанн развернул коня и поехал прочь, увлекая за собой стражу и свиту.
Имение Челяднина к утру догорело полностью, поднявшееся солнце осветило это жуткое пепелище. В Синодике опальных, написанном по приказу Иоанна к концу его правления, осталась надпись, повествующая об этой расправе: «В Бежецком Верху отделано Ивановых людей шестьдесят пять человек да двенадцать человек скончавшихся ручным усечением»…
С начала года по июль казни не прекращались. Жертвы тщательно подсчитывались царскими дьяками, которые оставили и такую надпись: «Отделано триста шестьдесят девять человек, и всего отделано июля по шестое число». Но, конечно, многих убитых было не сосчитать, поэтому это лишь примерные цифры…
Рукой Федора Басманова на южных рубежах России были убиты воеводы Курлятев и Сидоров, которые подготавливали войска для отражения нападения крымского хана, с которым они, по следственному обвинению, вступили в сговор против Иоанна.
Старого воеводу, героя взятия Казани, Петра Щенятева не спасли монастырские стены. Опричники взяли его в далеком Нероцком монастыре, в то время как он, уже не князь, а лишь монах Пимен, отказавшийся от мирской жизни и титулов, сажал молодые деревца, бережно уравнивая лопатой землю вокруг них. Когда издали увидел направляющихся к нему пятерых мужиков в черных кафтанах, он все понял. Монастырская братия, столпившись, молча глядела на то, как уводили старого монаха, и он шел, прямой, все еще крепкий, статный, разглаживая седую бороду морщинистой рукой…
В Москве он тут же был отправлен в темницу, где его приковали цепями к стене, сорвав монашеское одеяние. От спертого воздуха, сырости и человеческой вони он задыхался.
Вспыхнувшие в темноте лучины осветили дряблое лицо Малюты. Щенятев уже тогда понял, что отсюда ему не выбраться, ибо наслышан был о царском палаче.
– Ну что, князь, молви, как знался с Челядниным, и князем Владимиром, да с изменником Курбским.
– Я не князь более, – отвечал с раздражением Щенятев, – останься я им, смел бы ты со мною говорить, смерд?
Малюта усмехнулся, махнул рукой. Из темноты выступили двое его помощников, оба, как и Малюта, в кожаных фартуках, изгвазданных кровью. Молодцы крепко схватили скованную руку князя, разжав ему пальцы. Сопротивляться уже не было сил. Щенятев увидел какую-то короткую спицу, которую Малюта мастерски засунул ему под ноготь. Удар молотка по спице, и из груди старика вырвался мучительный крик.