Виктор Иутин – Опричное царство (страница 35)

Выдержав паузу, Иоанн приказал Мстиславскому:

– Вызнай, кто из дьяков посошными людьми ведает!

– Сделаю, государь, – поклонился Иван Федорович и, круто развернув коня, пустил его вниз с пригорка.

– Государь! Скоро Орша, к вечеру будем там, – доложил Вяземский. – Надо бы встать в каком-нибудь селении, дождаться лазутчиков наших с вестями да военный совет сбирать.

– Я узнаю, где встать можно. – Михаил Темрюкович оскалил белые зубы. – Скатаюсь с кромешниками по округе!

И так же стремительно спустился с пригорка.

– Ратников подтяну, – как-то сдавленно проговорил Владимир Андреевич, видно не желая оставаться наедине с царем и одним из главных опричников. Иоанн с какой-то внутренней тревогой поглядел ему вслед и отвернулся. Живой железной волной текло перед глазами русское войско, шумя топотом тысяч ног, скрипом телег и возов.

– Какая великая сила, – оглядывая рать, восхищенно проговорил Вяземский. Иоанн не ответил, перебирая поводья руками в черных перчатках, тяжело и пристально глядел перед собой в никуда.

К вечеру у поселка Красное русское войско разбило лагерь. Холодало с каждым днем все сильнее, по утрам жухлая трава уже покрывалась инеем. Нещадно вырубая окрестные леса, воины разжигали огромные костры и грелись, густо обступая их.

Срочно был созван военный совет – доложили, что навстречу русской рати выступило значительное по численности литовское войско, которое возглавил сам король Сигизмунд. Назревало крупное и кровопролитное сражение, и шансы на то, что победа будет легкой, превратились в ничто. Все воеводы, участвовавшие в походе, под покровом темноты собрались за длинным столом, установленным в государевом шатре. Холодный дождь при этом лил не переставая. Воеводы, государь и царевич сидели в шубах.

Спорили, глядели на карты, осматривали дороги, вновь спорили. Сражение было неизбежно, но без пушек нельзя было ни дать врагу бой, ни приступать к осаде городов. Холодало, дороги размокли, продвигаться все труднее, время нещадно текло, столь крупной ратью быстро расходовались припасы, а ведь сражения даже не начались. Еще, как назло, никаких известий от шведов. Вероятно, король Эрик не выступит для подмоги Иоанну.

Царь тяжело и молча глядит на воевод, в задумчивости поглаживая пальцами бороду. Тревожные мысли не покидают его, он весь поглощен раздумьями о следующем шаге, и оступиться было нельзя! Столько средств, времени и сил было затрачено на подготовку этого похода, который должен был раз и навсегда решить исход этой долгой и кровавой войны!

По левую руку от него сидел Владимир Андреевич. Князь сидел, сцепив пальцы рук перед собой и низко опустив голову, словно происходящее здесь вовсе его не касалось. Иоанн вновь пристально вгляделся в него и даже не сразу услышал обращение к нему князя Мстиславского:

– Государь? Рассуди, как быть?

– Надобно дождаться посошников, – немного погодя, ответил царь, – без пушек мы одно ничего не сможем. Пошлите назад людей, пусть возьмут жеребцов, мало ли, пушки увязли в дороге…

Крестясь у висевшей при выходе иконы Георгия Победоносца, воеводы покидали шатер. Собрание было окончено. Иоанн остался в одиночестве за пустым столом с разложенными картами и сидел в той же задумчивой позе. Что-то не так. Словно зверь, учуявший охотников и облаву, он чего-то ждал и не мог понять, откуда последует удар.

Полы шатра распахнулись – тень возникла в проеме. Это был государев брат. Насквозь промокший, бледный, с трясущейся челюстью, он предстал пред Иоанном, взглянул на него своими помутневшими стеклянными глазами, и царь тут же все понял. Не мигая и не отрывая своего страшного взгляда, в котором читалась мольба о помощи, прощении, ужас, осознание неизбежного, Владимир тяжело упал перед царем на колени.

– Не могу боле вынести сей муки, – проговорил он сдавленно и громко сглотнул, – молю лишь о прощении… Прощении, государь!

Иоанн, глядя Владимиру в его потухшие глаза, медленно поднимался с кресла.

– Заговор… Заговор, – единственное, что смог выговорить Владимир и тут же захлебнулся в рыданиях. Вот оно! Иоанн, качнувшись, приблизился к брату и хрипло выдавил из себя:

– Кто?

– Они… они… хотят меня царем сделать, – сквозь рыдания отвечал Владимир, – и король… польский… ждет… когда Москва… встанет против тебя… чтобы схватить… когда тебе… некуда будет возвращаться…

Иоанн прикрыл рукой глаза, ощутив слабость. Черные круги плыли перед глазами. Выходит, заговорщики подготавливали восстание в столице, пока Иоанн со всем войском находится в походе, и Сигизмунд ждет переворота, дабы покончить с московитами. Заговор! Снова крамола против него! Против его власти, данной самим Богом. Все приготовления к походу, планы, уверенность в победе – все вмиг рухнуло и обратилось в пыль.

Яростный, истошный вопль вырвался из груди Иоанна сам собой, и он уже ничего не видел и не понимал. Не видел, как ворвались стражники, Вяземский, Михаил Темрюкович, как перепуганный Владимир уползал от него на коленях, не помнил, как бил вырванной из ножен саблей по столу с картами…

Очнулся, когда лежал на ковре и Вяземский заботливо держал его голову на своих коленях. Было трудно дышать, в бороде виднелись клоки пены, глаза от натуги налились кровью, рука мертвой хваткой судорожно сжимала рукоять сабли. Стол был изрублен, скамьи опрокинуты…

Над серым притихшим русским лагерем крупными хлопьями летел снег. Умирающие леса темной стеной стояли по сторонам. Не дожидаясь, пока все войско известят об отмене похода, Иоанн сел на своего коня и в сопровождении опричников, царевича Ивана, Вяземского и Михаила Темрюковича, спешно покинув лагерь, отправился в слободу. Окруженный плотной стеной государевой стражи, ехал с ними и Владимир Андреевич, бросивший свой полк.

– Повоевали, твою мать, – сказал один из группы стрельцов, гревшейся неподалеку у костра. Другой злостно сплюнул и, бросив на мерзлую землю свой бердыш, отошел прочь, низко опустив голову.

Глава 4

Опоясанный крепостными стенами, укрытый снежными шапками на куполах соборов и крышах теремов, на берегу белого замерзшего Волхова стоял Господин Великий Новгород. Город был притихшим и малолюдным – здесь уже долгие полгода свирепствовала чума, принесенная из Полоцка, унесшая множество жизней. Но зимой, как правило, болезни и мор отступали.

Купец Путята, низкорослый, с отвисшим животом, переваливаясь, шел по заснеженным улицам города, щурясь от сверкающего на солнце снега. На плечо его взвален небольшой мешок, купец то и дело его поправлял. За спиной в отдалении он услышал колокольный перезвон, остановился, развернулся туда, откуда были видны купола Софийского собора, размашисто перекрестился трижды и продолжил свой путь…

Он день как прибыл издалека, все боялся, что чума не обошла его семью, но благо Бог миловал, все живы. Сидя за столом, первым вечером слушал слезные рассказы от жены о том, как страшно было в городе, как всюду чадили костры, сжигающие одежду и имущество зараженных, как шли в сторону кладбища длинные вереницы деревянных гробов, как не смолкал над многострадальным Новгородом тревожный колокольный звон и женский плач…

Путята должен был навестить кузнеца, тот заказывал для жены и дочерей платки, и Путята надеялся, что кузнец также не пострадал от поветрия. Зашел на немноголюдный рынок, осмотрел товары, покачал головой, дивясь высоким ценам, заодно узнал о кузнеце у людей. Те молвили, что кузнец схоронил сына, а сам живой. Путята ревниво оглядывал скудный торг – помнил рассказы дедов, мол, до покорения Новгорода Москвой здесь было не протолкнуться из-за иноземных купцов и груды товаров, а пристань была переполнена купеческими ладьями и челноками. Знал – недовольно роптали жители, терпели, стиснув зубы. Где твое былое величие, отец-Новгород?

В кузнице было сумрачно и жарко, как в бане. Багровый свет пылал из горна, освещая суровое, со сдвинутыми бровями, мокрое от пота лицо кузнеца. Волосы собраны ремешком, на теле прожженный фартук из кожи. Из-под звонко бьющего по алой заготовке молотка сыпались искры. Путята дождался, пока кузнец докончит дело, возьмет изымало и бросит заготовку в бочку с водой. От громкого шипения заложило уши, от пара тут же не стало воздуха, и Путята стремглав вылетел за дверь на свежий морозный воздух. Спустя время кузнец вышел следом, без фартука, в одной рубахе на голое тело – от него даже на улице столбом валил пар.

– Здравствуй, Архип, – сказал Путята, улыбнувшись.

– Здравствуй, – бесстрастно ответил кузнец и, зачерпнув снега, умыл им измазанное лицо.

– Много работы?

– Хватает, – нехотя отвечал Архип.

– Ты бы помощника себе взял. Иль ученика…

Кузнец лишь только глянул, тут же отвел взгляд, протер пальцами заснеженную бороду и молвил:

– Пойдем в дом…

Белянка, жена Архипа, накрывала на стол, пока дочери, четырнадцатилетняя Людмила и двенадцатилетняя Аннушка, с полными восторга глазами рассматривали привезенные Путятой цветастые платки. Крутились друг перед другом, ахали и взвизгивали от счастья, примеряли один, тут же спешили примерить другой. Архип с улыбкой любовался подросшими дочерьми. Путята же отмечал, что обе уже довольно подросли, чтобы вскоре их можно было выдавать замуж. Белянка, заметив оценивающий взгляд гостя на дочерях, прикрикнула на них, дабы отправлялись по хозяйству помогать. Хихикая, счастливые девочки, схватив подарки, выбежали за дверь. Архип расплатился с Путятой за привезенные платки и со сдержанной усмешкой наблюдал, как тот пересчитывает монеты. Новгородцы!