Виктор Истомин – ВОПРЕКИ ГРАВИТАЦИИ Жизненная экспедиция Константина Циолковского (страница 1)

ВОПРЕКИ ГРАВИТАЦИИ Жизненная экспедиция Константина Циолковского

Пролог

Прямо сейчас, читая эти строки, обратите внимание на свое тело. Почувствуйте, как оно давит на кресло, в котором вы сидите. Ощутите плотность пола под подошвами вашей обуви. Это гравитация - невидимая, вездесущая сила, железная хватка нашей родной планеты. Большинство людей воспринимают эту тяжесть как нечто само собой разумеющееся, как непреложный закон бытия. Но для меня, с самых ранних лет, это физическое давление было лишь вызовом. Сопротивлением среды, которое разум обязан преодолеть. Вы держите в руках не просто автобиографию. Считайте это судовым журналом самой долгой и парадоксальной экспедиции в истории. Я приглашаю вас в странствие, для которого не нужно покупать билеты на пароход или собирать походные сундуки. Мы отправимся туда, где нет ни дорог, ни ветров, ни даже воздуха, чтобы дышать. Мы отправимся в абсолютную пустоту. Моя жизнь может показаться кому-то набором суровых лишений. Глухота, обрушившаяся на меня в детстве и навсегда отрезавшая от мира звуков; бедность, заставлявшая питаться черствым хлебом; насмешки обывателей и высокомерное равнодушие столичных академиков. Но я всегда был реалистом и смотрел на вещи под другим углом. В механике нет понятия «трагедия», есть понятие «исходные данные». Мои исходные данные были сложны, но именно они заставили мой ум работать на предельных оборотах. Отсутствие слуха подарило мне идеальную, кристальную тишину - мой личный вакуум, в котором ничто не мешало концентрироваться. Я не слышал пения птиц или шума толпы, но я научился осязать мир иначе. Я чувствовал вибрацию тяжелых товарных поездов через деревянные половицы, я улавливал плотность надвигающейся грозы кожей лица, я знал вкус металлической стружки и едкий, щекочущий ноздри запах озона от электрических разрядов в моей самодельной лаборатории. Мой мир не был бедным; он был невероятно плотным, фактурным и подчинялся строгой, прекрасной логике математических формул. Я всегда верил, что у Вселенной нет для нас закрытых дверей. Есть лишь сложные замки, к которым мы пока не подобрали правильный инженерный ключ. Любая, даже самая безвыходная на первый взгляд ситуация - это не тупик, а лишь повод пересчитать траекторию и найти новый, нестандартный маршрут. Человечество не может вечно оставаться привязанным к своей земной колыбели. Наша природа, наша неутолимая жажда познания обязательно вытолкнут нас за пределы атмосферы. Переворачивая эти страницы, вы пройдете вместе со мной путь от холодного деревянного крыльца в рязанском селе до чертежей орбитальных станций и металлических дирижаблей. Вы почувствуете запах плавящейся канифоли и кисловатый дух старых книг, вы ощутите холод металла под озябшими пальцами и обжигающий жар первой, робкой догадки, когда цифры на бумаге вдруг складываются в формулу, способную разорвать цепи земного притяжения. Эта история - доказательство того, что для истинного путешественника не существует преград. Если ваш корабль надежен, а расчеты верны, вы сможете пересечь любой океан, даже если этот океан - бесконечное, усыпанное ледяными искрами звезд космическое пространство. Итак, приготовьтесь. Мы начинаем отсчет. Гравитация скоро отступит.

Часть I. Тишина и звезды (1857–1873)

Глава 1. Ижевское небо

Всякое большое путешествие начинается с точки на карте, которую мы, за неимением лучшего слова, называем домом. Моя точка - село Ижевское Рязанской губернии (ныне Спасский район Рязанской области). Я появился на свет 5 сентября 1857 года (17 сентября 1857 года по новому стилю), в пору, когда лето уже неохотно сдает свои позиции, а воздух по утрам становится хрустящим и пахнет влажной землей, прелой листвой и дымком от растапливаемых печей. Если закрыть глаза, я до сих пор могу воссоздать в памяти этот сложный, густой аромат ранней осени, смешанный с запахом свежеструганного дерева, который всегда стоял в нашем доме.

Оглядываясь назад, с высоты прожитых лет, я понимаю, что фундамент человеческой жизни закладывается именно в эти первые, казалось бы, бессознательные годы. Мир тогда воспринимается не через сухие формулы, а через полноту ощущений. Я помню вкус парного молока, еще сохранившего тепло коровы, и шершавую поверхность некрашеного деревянного стола под пальцами. Я помню звуки: скрип половиц под тяжелыми шагами отца, мерное тиканье часов-ходиков в гостиной, далекий, глухой лай собак на другом конце села и симфонию сверчков в высокой траве за домом. Тогда я еще слышал мир во всем его многообразии, не зная, что этот дар будет отнят у меня так скоро и так безжалостно.

Мой отец, Эдуард Игнатьевич, был человеком удивительной породы. Потомок обедневшего польского дворянского рода, он служил лесничим. От него всегда пахло сосновой смолой, дегтем, крепким табаком и какой-то строгой, непререкаемой правильностью. Он был человеком дела, практиком до мозга костей. Его руки, большие, с въевшейся в мозоли землей, умели чинить всё: от сломанного колеса телеги до сложного часового механизма. Наблюдая за ним, я усвоил главное правило, которое пронес через всю жизнь: материальный мир подчиняется законам, и если ты поймешь эти законы, ты сможешь заставить материю служить своей воле. Отец не терпел праздности. Он был скуп на ласку, но его молчаливое одобрение, когда я правильно собирал из деревяшек какую-нибудь замысловатую конструкцию, стоило дороже любых похвал. Он учил меня смотреть на вещи трезво, видеть причину и следствие.

Но если отец был землей, твердой почвой под ногами, то матушка, Мария Ивановна, была воздухом. В ней текла татарская кровь, и от нее исходила невероятная, пульсирующая энергия жизни. Она была образованна, знала математику, но главное - она умела смеяться так, что звенели стекла в буфете. От нее пахло сдобой, лавандовым мылом и сушеными травами. Именно она научила меня читать и писать, именно она открыла для меня мир, где за пределами нашего села существуют другие города, страны, океаны. Она читала мне вслух, и ее голос, мягкий, с легкими переливами, рисовал в моем воображении картины далеких странствий. Я слушал ее и чувствовал, как внутри разгорается непреодолимая жажда движения, желание выйти за горизонт, увидеть то, что скрыто за изгибом реки Оки.

Я рос живым, непоседливым мальчишкой. В возрасте семи-восьми лет я не мог усидеть на месте. Мне нужно было все потрогать, разобрать, понять, как это устроено. Меня завораживало движение. Я помню, как мы с братьями делали воздушных змеев. Это был целый ритуал. Мы варили клейстер из муки - я до сих пор помню его пресноватый, мучнистый вкус на кончике языка, когда слизывал капли с пальцев. Мы кололи тонкие лучины, связывали их суровой ниткой, натягивали плотную бумагу.

И вот - запуск. Мы выбегали на просторный луг за селом. Ветер бил в лицо, заставляя щуриться, трепал волосы. Я держал в руках катушку с грубой бечевкой. Змей, эта нелепая конструкция из палок и бумаги, вдруг оживал. Он ловил невидимый поток воздуха и рвался из рук. Нить натягивалась, больно врезаясь в кожу пальцев, оставляя красные борозды. И в этот момент, чувствуя физическое натяжение струны, связывающей меня с летящим в небе аппаратом, я испытывал ни с чем не сравнимый восторг. Я словно сам поднимался туда, в высь. Я физически ощущал упругость воздуха. Воздух не был пустотой, он был океаном, по которому можно плыть, если построить правильный корабль. Я смотрел на маленькую точку в небе и думал: а что, если сделать змея таким большим, чтобы он смог поднять меня? Эта мысль будоражила, заставляла сердце биться чаще. Я верил, что нет ничего невозможного, если правильно рассчитать площадь крыла и силу ветра.

Но самое сильное потрясение, определившее всю мою дальнейшую судьбу, случалось по ночам. Зимние ночи в Рязанской губернии - это время звенящей чистоты. Я помню, как тайком выбирался на крыльцо. Мороз тут же хватал за щеки, забирался под воротник полушубка, дыхание вырывалось изо рта густыми белыми клубами, а на губах оседал привкус льда. Вокруг лежали сугробы, искрящиеся в лунном свете, идеальные, нетронутые. В селе было тихо-тихо, лишь изредка треснет от мороза бревно в стене дома.

Я запрокидывал голову и смотрел вверх. Ижевское небо не было плоским куполом. В тех условиях, вдали от городской копоти и огней, оно представало в своем истинном величии. Оно было бездонным, пугающе объемным, бархатно-черным, и в этой черноте горели мириады колючих, ледяных искр. Млечный Путь раскидывался над головой гигантской светящейся рекой. Я смотрел на созвездия, и у меня кружилась голова. Я не просто видел их, я чувствовал их тяжесть, их бесконечную удаленность и одновременно их зов.

В те моменты, стоя на скрипучем от мороза деревянном крыльце, я, маленький мальчик, вдруг остро осознавал: земля под моими ногами - это не весь мир. Это всего лишь крошечный пылинка, одинокий корабль, плывущий в бескрайнем, невообразимо огромном океане пространства. И эти звезды - это чужие солнца, вокруг которых, возможно, вращаются другие миры. Меня охватывал трепет, смешанный с необъяснимой радостью. Если Вселенная так велика, значит, в ней нет места для конца, нет места для тупика. Впереди - бесконечное пространство для познания, для движения, для жизни.