Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 87)

Всякое совершенное деяние – вексель, выданный на великого неизвестного предъявителя. По векселю со зловещей передаточной надписью jussu regis наступил срок платежа.

Королева Анна, умевшая, в отличие от большинства женщин, прекрасно хранить тайны, предложила лорд-канцлеру представить ей по этому важному делу секретный доклад, так называемый доклад королевскому уху. Такого рода доклады были в большом ходу во всех монархических странах. В Вене был даже особый «советник уха», в звании советника двора. Эта почетная должность, учрежденная во времена Каролингов, соответствовала auricularius[211] старинных палатинских хартий – лицу, близкому к императору и имевшему право нашептывать ему на ухо.

Уильям Коупер, канцлер Англии, пользовавшийся доверием королевы на том основании, что был близорук, как и она, если не больше, составил докладную записку, начинавшуюся так: «У Соломона к его услугам были две птицы: удод „худбуд“, говоривший на всех языках, и орел „симурганка“, покрывавший тенью своих крыльев караван из двадцати тысяч человек. Точно так же, хотя и в несколько иной форме…» – и так далее. Лорд-канцлер признавал доказанным тот факт, что наследственный пэр был похищен, изувечен и впоследствии найден. Он не порицал Иакова II, который как-никак приходился королеве родным отцом. Он даже приводил доводы в его оправдание. Во-первых, испокон веков существуют известные монархические принципы. Е senioratu eripimus in roturagio cadut[212]. Во-вторых, королю принадлежит право изувечения его подданных. Чемберлен это признавал. Corpora et bona nostrorum subjectorum nostra sunt[213], – изрек блаженной памяти Иаков I. «Для блага государства» выкалывали глаза герцогам королевской крови. Некоторые принцы, слишком близкие к трону, были удушены для пользы трона между двумя тюфяками, причем их смерть приписывалась апоплексии. А ведь удушить – дело более серьезное, чем изуродовать. Король тунисский вырвал глаза своему отцу, Муллей-Ассему, тем не менее его послы были приняты императором. Итак, король может приказать, чтобы его подданного лишили какой-либо части тела точно так же, как лишают прав состояния и тому подобное, – это вполне законно. Но одно законное действие не уничтожает другого. «Если человек, которого утопят по приказанию короля, всплывет на поверхность живым, это означает, что Бог смягчил королевский приговор. Если найден наследственный пэр, должно возвратить ему пэрскую корону. Так было с лордом Алла, королем Нортумбрии, который тоже был фигляром. Так должно поступить и с Гуинпленом, который тоже король, то есть лорд. Низкое ремесло, которым ему пришлось заниматься в силу непреодолимых обстоятельств, не позорит герба; примером тому служит Абдолоним, который был королем и вместе с тем садовником, или святой Иосиф, который был плотником, или, наконец, Аполлон, который был богом и в то же время пастухом». Короче, ученый канцлер приходил к выводу, что необходимо восстановить Фермена, лорда Кленчарли, ложно именуемого Гуинпленом, во всех его имущественных правах и титулах, но «под непременным условием, чтобы ему была дана очная ставка с преступником Хардкваноном и чтобы упомянутый Хардкванон признал его». Этим заключением канцлер, конституционный блюститель королевской совести, окончательно успокаивал эту совесть.

В особой приписке лорд-канцлер напоминал, что в случае упорного запирательства Хардкванона к нему следует применить «длительный допрос с пристрастием», причем очная ставка должна произойти лишь на четвертый день, когда для преступника настанет час «смертного хлада», о котором говорится в хартии короля Адельстана. В этом было, конечно, некоторое неудобство, а именно: пытаемый мог умереть на второй или на третий день, что затруднило бы очную ставку; тем не менее приходилось подчиняться закону. Применение закона всегда сопряжено с трудностями.

Впрочем, по мнению лорд-канцлера, Хардкванон не мог не признать Гуинплена.

Анна, осведомленная об уродстве Гуинплена и не желавшая обижать сестру, к которой перешли все поместья Кленчарли, с радостью согласилась бы на брак герцогини Джозианы с новым лордом, то есть с Гуинпленом.

Восстановление в правах лорда Фермена Кленчарли не представляло затруднений, ибо он являлся прямым и законным наследником. В сомнительных случаях, когда трудно бывало доказать родство или когда пэрство in abeyance[214] оспаривалось родственниками по боковой линии, закон требовал перенесения вопроса в палату лордов. Не обращаясь к более отдаленным временам, укажем, что в 1782 году здесь был разрешен вопрос о праве Элизабет Перри на Сиднейское баронство; в 1789 году – о праве Томаса Степлтона на Бьюмонтское баронство; в 1803 году – о праве достопочтенного Таймвела Бриджеса на баронство Чандос; в 1813 году – о праве генерал-лейтенанта Ноллиса на пэрство и на графство Бенбери и так далее. В данном случае не было ничего подобного. Никакой тяжбы. Незачем было тревожить палату, для признания нового лорда было вполне достаточно волеизъявления королевы в присутствии лорд-канцлера.

Заправлял всем Баркильфедро.

Благодаря ему дело велось с такими предосторожностями, тайна охранялась так тщательно, что ни Джозиана, ни лорд Дэвид даже не подозревали о том, как искусно под них подкапываются. Высокомерную Джозиану, державшуюся в стороне от всех, обойти было нетрудно. Что же касается лорда Дэвида, то его отправили в плавание к берегам Фландрии. Ему предстояло лишиться титула лорда, а он об этом и не догадывался. Отметим здесь одну подробность. В десяти лье от места стоянки флотилии, которой командовал лорд Дэвид, капитан Хелибертон разбил французский флот. Председатель совета граф Пемброк предложил наградить капитана Хелибертона чином контр-адмирала. Анна вычеркнула фамилию Хелибертон и внесла вместо нее имя лорда Дэвида Дерри-Мойр, чтобы, узнав о потере пэрства, лорд Дэвид мог, по крайней мере, утешиться адмиральским чином.

Анна была вполне удовлетворена. Сестре – безобразный муж, лорду Дэвиду – высокий чин. Злая шутка и благоволение.

Ее величеству предстояло насладиться ею же самой придуманной комедией. К тому же она убедила себя, что исправляет несправедливость, допущенную ее августейшим отцом, возвращает сословию пэров одного из его членов, то есть действует, как подобает великой монархине, что, по воле Божией, она защищает невинность, что Провидение в благих и неисповедимых путях своих… и так далее. Нет ничего приятнее справедливого поступка, когда он причиняет огорчение тому, кого ненавидишь.

Впрочем, для королевы было достаточно сознания, что у ее красавицы-сестры будет уродливый муж. В чем именно состоит уродство Гуинплена, каково это безобразие, – Баркильфедро не счел нужным сообщить королеве, а она не соблаговолила расспросить его. Истинно королевское пренебрежение. Да и не все ли равно? Палата лордов могла быть только признательна ей. Лорд-канцлер, официальный оракул, выразил общее мнение. Восстановить пэра – значит поддержать все пэрское сословие. Королевская власть в этом случае выступала как верная и надежная заступница пэрских привилегий. Какова бы ни была внешность нового пэра, это не может служить препятствием, поскольку речь идет о законном праве на наследство. Анна, вполне удовлетворенная своими доводами, пошла прямо к цели – к великой, женской и королевской цели, состоявшей в том, чтобы поступать так, как ей заблагорассудится.

Королева жила в то время в Виндзоре, поэтому придворные интриги не сразу получили огласку.

Только лица, без которых никак нельзя было обойтись, были осведомлены о предстоящих событиях.

Баркильфедро торжествовал, и это придавало его лицу еще более зловещее выражение. Порою радость бывает самым отвратительным чувством.

Ему первому выпало на долю удовольствие откупорить флягу Хардкванона. Он не выказал при этом особого удивления, ибо удивляются только ограниченные люди. К тому же – не правда ли? – это будет для него вполне заслуженной наградой: он так долго ждал счастливого случая! Должна же была наконец судьба улыбнуться ему.

Это nil mirari[215] было одной из отличительных черт его поведения. Однако, надо сознаться, в глубине души он был поражен. Тому, кто мог бы сорвать личину, под которой он скрывал свою душу даже перед Богом, представилась бы такая картина: именно в это время Баркильфедро начинал приходить к убеждению, что он, ничтожный враг и доверенное лицо блистательной герцогини Джозианы, не в силах причинить ей ни малейшего вреда. Это вызвало в нем безумный взрыв затаенной ненависти. Он дошел до полного отчаяния. Чем больше терял он надежду, тем сильнее становилась его ярость. «Грызть удила» – как верно передают эти слова состояние духа злого человека, которого гложет сознание собственного бессилия! Баркильфедро был, пожалуй, готов отказаться если не от желания причинить зло Джозиане, то от своих мстительных планов; если не от бешеной злобы, то от намерения ужалить ее. Но какой это позор для него – выпустить из рук добычу! Затаить в себе враждебное чувство, как прячут в ножны кинжал, годный лишь для музея! Какое горчайшее унижение!

И вдруг в это самое время (хаос, господствующий во вселенной, любит такие совпадения!) фляга Хардкванона, перепрыгивая с волны на волну, попадает в руки Баркильфедро. В неведомом всегда сокрыты силы, готовые выполнять веления зла. В присутствии двух равнодушных свидетелей, двух чиновников адмиралтейства Баркильфедро открывает флягу, находит в ней пергамент, разворачивает его, читает… Представьте себе его сатанинскую радость!