Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 85)
Ребенок по повелению короля был продан и выдан нам последним слугой покойного лорда Линнея в Швейцарии, близ Женевского озера, между Лозанной и Веве, в том самом доме, где скончались отец и мать ребенка; слуга умер вскоре после своих господ, так что это злодеяние является тайной для всех, кроме Хардкванона, заключенного в Четэмской тюрьме, и нас, обреченных на смерть.
Мы, нижеподписавшиеся, воспитали и держали у себя в течение восьми лет купленного нами у короля маленького лорда, рассчитывая извлечь из него пользу для нашего промысла.
Сегодня, покидая в сумерках Англию, чтобы не разделить участи Хардкванона, мы, из страха перед суровыми карами, установленными за подобные деяния парламентом, оставили одного на портлендском берегу упомянутого маленького Гуинплена, лорда Фермена Кленчарли.
Сохранить это дело в тайне мы поклялись королю, но не Богу.
Сегодня ночью, по воле Провидения, застигнутые в море сильной бурей и находясь в совершенном отчаянии, преклонив колени перед тем, кто один в силах спасти нам жизнь и, быть может, по милосердию своему спасет и наши души, уже не ожидая ничего от людей, а страшась гнева Господня и видя якорь спасения и последнее прибежище в глубоком раскаянии, примирившись со смертью и готовые радостно встретить ее, если только небесное правосудие будет этим удовлетворено, смиренно каясь и бия себя в грудь, мы делаем это признание и вверяем его бушующему морю, чтобы оно воспользовалось им во благо, согласно воле Всевышнего. Да поможет нам Пресвятая Дева! Аминь. В чем и подписуемся».
Шериф прервал чтение, сказал:
– Вот подписи. Все сделаны разными почерками.
И снова стал читать:
– «Доктор Гернардус Геестемюнде. – Асунсьон». Крест – и рядом: «Барбара Фермой с острова Тиррифа, что в Эбудах. – Гаиздорра, капталь. – Джанджирате. – Жак Катурз, по прозванию Нарбоннец. – Люк Пьер Капгаруп, из Магонской каторжной тюрьмы».
Шериф опять умолк, затем сказал:
– Следует приписка, сделанная тем же почерком, каким написан текст, очевидно принадлежащая тому лицу, которому принадлежит первая подпись.
Он прочел:
– «Из трех человек, составлявших экипаж урки, судовладельца унесло волною в море, двое подписались ниже: – Гальдеазун. – Аве-Мария, вор».
Перемежая чтение своими замечаниями, шериф продолжал:
– Внизу листа помечено: «В море, на борту „Матутины“, бискайской урки из залива Пасахес».
– Этот лист, – прибавил шериф, – канцелярский пергамент с вензелем короля Иакова Второго. На полях есть еще приписка, сделанная тою же рукой: «Настоящее показание написано нами на оборотной стороне королевского приказа, врученного нам в качестве оправдательного документа при покупке ребенка. Перевернув лист, можно прочесть приказ».
Шериф перевернул пергамент и, держа его в правой руке, поднес ближе к свету. Все увидели чистую страницу, если только выражение «чистая страница» применимо к полуистлевшему клочку бумаги; посредине можно было разобрать три слова: два латинских –
Гуинплен был подобен человеку, которому свалилась на голову черепица с крыши волшебного замка.
Он заговорил, словно в полузабытьи:
– Гернардус… да, его называли «доктор». Вечно угрюмый старик. Я боялся его. Гаиздорра, капталь – это значит «главарь». Были и женщины: Асунсьон и другая. Потом был провансалец – Капгаруп. Он пил из плоской фляги, на которой красными буквами было написано имя.
– Вот она, – сказал шериф и положил на стол какой-то предмет, который секретарь вынул из «мешка правосудия».
Это была оплетенная ивовыми прутьями фляга с ушками. Она, несомненно, повидала всякие виды и, должно быть, немало времени провела в воде. Ее облепили раковины и водоросли. Она была сплошь испещрена ржавым узором – работой океана. Затвердевшая смола на горлышке свидетельствовала о том, что фляга была когда-то герметически закупорена. Ее распечатали и откупорили, потом снова заткнули вместо пробки втулкой из просмоленного троса.
– В эту бутылку, – сказал шериф, – люди, обреченные на смерть, вложили только что прочитанное мною показание. Это послание к правосудию было честно доставлено ему морем.
Сообщив своему голосу еще бо́льшую торжественность, шериф продолжал:
– Подобно горе Харроу, снабжающей нас превосходной пшеницей, которая идет на хлеб для королевского стола, море тоже оказывает Англии всевозможные услуги, и когда исчезает лорд, оно его находит и возвращает обратно. На этой фляге действительно красными буквами выведено чье-то имя, – прибавил он и, возвысив голос, повернулся к лежавшему неподвижно преступнику: – Здесь стоит ваше имя, злодей! Неисповедимы пути, которыми истина, поглощаемая пучиной людских деяний, снова всплывает на поверхность.
Взяв в руки флягу, шериф поднес ее к свету той стороной, которая была очищена – вероятно, для расследования. В ивовые прутья была вплетена извилистая красная полоска тростника, местами почерневшая от действия воды и времени. Несмотря на то что кое-где она была повреждена, можно было ясно разобрать все десять букв, составлявших имя «Хардкванон».
Шериф опять повернулся к преступнику и снова заговорил тем особым, не похожим ни на какой другой тоном, который можно назвать голосом правосудия:
– Хардкванон! Когда эта фляга с вашим именем была нами, шерифом, предъявлена вам в первый раз, вы сразу же добровольно признали ее своею; затем, по прочтении вам пергамента, находившегося в ней, не пожелали ничего прибавить к своим показаниям и отказались отвечать на какие бы то ни было вопросы, вероятно, рассчитывая, что пропавший ребенок не найдется и что вы, таким образом, избегнете наказания. Вследствие этого я к вам применил «длительный допрос с наложением тяжестей», и вам вторично прочитали вышеупомянутый пергамент, содержащий в себе показания и признание ваших сообщников. Это не привело ни к чему. Сегодня, на четвертый день – день, назначенный по закону для очной ставки, – очутившись лицом к лицу с тем, кто был брошен в Портленде двадцать девятого января тысяча шестьсот девяностого года, вы убедились в крушении своих греховных надежд и, нарушив молчание, признали в нем свою жертву…
Преступник открыл глаза, поднял голову и необычно громким для умирающего голосом, в котором вместе с предсмертным хрипом звучало какое-то странное спокойствие, с трудом произнес несколько слов; при каждом слове ему приходилось приподымать грудью кучу камней, могильной плитою пригнетавших его к земле.
– Я поклялся хранить тайну и действительно хранил ее до последней возможности. Темные люди – люди верные; честность существует и в аду. Сегодня молчать бесполезно. Да будет так. И потому я говорю: «Ну да. Это он. Таким его сделали мы вдвоем с королем: король – своим соизволением, я – своим искусством. Смейся же вечно!» – взглянув на Гуинплена, прибавил он – и захохотал.
Этот смех, еще более страшный, чем тот, другой, звучал как рыдание.
Смех прекратился, голова Хардкванона откинулась, веки опустились.
Шериф, предоставив преступнику возможность высказаться, заговорил снова:
– Все это подлежит внесению в протокол.
Он дал секретарю время записать слова Хардкванона и продолжал:
– Хардкванон! По закону, после очной ставки, приведшей к положительному результату, после третьего чтения показаний ваших сообщников, подтвержденных ныне вашим откровенным признанием, после вашего вторичного свидетельства вы будете освобождены от оков, чтобы, с соизволения ее величества, быть повешенным, как плагиатор.
– Как плагиатор, – отозвался законовед, – то есть как продавец и скупщик детей. Вестготский закон, книга седьмая, глава третья, параграф
Шериф положил пергамент на стол, снял очки, снова взял букет и произнес:
– Суровый длительный допрос с пристрастием прекращается. Хардкванон! Благодарите ее величество.
Судебный пристав сделал знак человеку в кожаной одежде.
Человек этот, подручный палача, «виселичный слуга», как он назывался в старинных хартиях, подошел к пытаемому, снял один за другим лежавшие на нем камни, убрал чугунную плиту, из-под которой показались расплющенные ее тяжестью бока несчастного, освободил кисти рук и лодыжки от колодок и цепей, которыми он был прикован к четырем столбам.
Преступник, избавленный от груза и от оков, все еще лежал с закрытыми глазами на полу, раскинув руки и ноги, точно распятый, которого только что сняли с креста.
– Встаньте, Хардкванон! – сказал шериф.
Преступник не шевелился.
«Виселичный слуга» взял его за руку, подержал ее, потом опустил – она безжизненно упала. Другая рука, которую он приподнял вслед за первой, упала точно так же. Подручный палача схватил сначала одну, затем другую ногу преступника; когда он отпустил их, они ударились пятками о пол. Пальцы на ногах были неподвижны, точно одеревенели. У лежащего плашмя на земле голые ступни всегда как-то странно торчат.
Подошел врач, вынул из кармана стальное зеркальце и приложил его к раскрытому рту Хардкванона, затем пальцем приподнял ему веки. Они уже не опустились. Остекленевшие глаза не дрогнули.