Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 75)
Гуинплен был охвачен неясным трепетом: сама жизнь властно взывала в нем о своих правах.
Прибавьте к этому влияние весны. Он вбирал в себя неизъяснимые токи звездной ночи. Он шел без цели, в каком-то упоительном забытьи.
Рассеянный в воздухе аромат весенних соков, хмельные запахи, которыми пропитан сумрак ночи, благоухание распускавшихся вдали ночных цветов, согласный щебет, доносившийся из укрытых где-то маленьких гнезд, журчанье вод и шелест листьев, вздохи со всех сторон, свежесть, теплота – все это таинственное пробуждение природы не что иное, как властный голос весны, нашептывающий о страсти, как дурманящий призыв, и душа отвечает ему лишь бессвязным лепетом, сама уже не понимая собственных слов.
Всякий, кто увидел бы в эту минуту Гуинплена, подумал бы: «Смотри-ка! Пьяный!»
Действительно, он еле держался на ногах под бременем своего отягощенного сердца, под бременем весны и ночи. Кругом было безлюдно и тихо, и Гуинплен порою громко разговаривал сам с собою.
Когда знаешь, что тебя никто не слышит, охотно говоришь вслух.
Он шел медленно, с опущенной головой, заложив руки за спину и раскрыв ладони.
Вдруг он почувствовал что-то у себя в руке.
Он быстро обернулся.
В руке у него была бумага, а перед ним стоял человек.
Очевидно, этот человек, неслышно, как кошка, подкравшись к нему сзади, сунул ему эту бумагу.
Бумага оказалась письмом.
Человек, насколько его можно было рассмотреть при свете звезд, был мал, круглолиц, совсем юн, но очень важен и одет в огненного цвета ливрею, видневшуюся между длинными полами серого плаща, называвшегося в то время
Мальчик неподвижно стоял перед Гуинпленом. Он походил на фигуру, привидевшуюся во сне.
Гуинплен узнал в нем слугу герцогини.
И прежде, чем Гуинплен успел вскрикнуть от удивления, он услыхал тоненький, не то детский, не то женский, голосок пажа, который говорил ему:
– Приходите завтра в этот час к Лондонскому мосту. Я буду там и провожу вас.
– Куда? – спросил Гуинплен.
– Туда, где вас ждут.
Гуинплен перевел глаза на письмо, которое продолжал машинально держать в руке.
Когда он снова поднял их, грума уже не было. Вдали, на ярмарочной площади, двигался темный силуэт, быстро уменьшавшийся в размерах. Это уходил маленький слуга. Он завернул за угол и исчез из виду.
Гуинплен посмотрел на удаляющегося грума, потом на письмо. В жизни человека бывают мгновения, когда случившееся с ним как будто не случилось: оцепенение сперва не позволяет осознать происшедшее. Гуинплен поднес письмо к глазам, как будто хотел прочесть его, но только тут заметил, что не может сделать это по двум причинам: во-первых, конверт не был распечатан, во-вторых, было темно. Прошло несколько минут, прежде чем он сообразил, что в гостинице горит фонарь. Он сделал два-три шага, но в сторону, как бы не зная, куда идти. Так двигался бы лунатик, получивший письмо из рук призрака.
Наконец он очнулся от изумления и почти бегом направился к гостинице, остановился у приоткрытой двери и еще раз посмотрел при свете на запечатанное письмо. На печати не было никакого оттиска, а на конверте стояло только одно слово:
«Ты безобразен, я красавица. Ты скоморох, я герцогиня. Я – первая, ты – последний. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Приди».
Книга четвертая
Подземный застенок
I
Искушение святого Гуинплена
Иной огонь едва блеснет в темноте, а другой воспламенит вулкан.
Искры могут вызвать пожар.
Гуинплен прочел письмо, затем перечитал его. Он ясно видел эти слова: «Я люблю тебя».
Страшные мысли проносились в его голове.
Первой была мысль о том, что он сошел с ума. Он помешался. В этом нет сомнения. Он видит то, чего не существует. Призраки ночи сделали его, несчастного, своей игрушкой. Красный человечек только померещился ему. Ночью болотный туман, уплотнившись, становится блуждающим огоньком и дразнит вас. Так и тут: поиздевавшись, обманчивое видение исчезло, оставив обезумевшего Гуинплена. Чего только не померещится в темноте!
Вторая мысль была еще страшней: он понял, что находится в полном рассудке.
Привидение? Какой вздор! А письмо? Оно у него в руках. Вот и конверт, печать, бумага, незнакомый почерк. Он знает, кем послано письмо. Ничего загадочного тут нет. Взяли перо, чернила, написали письмо. Зажгли свечу, запечатали конверт сургучом. Разве на конверте не стоит имя: «Гуинплену»? Бумага надушена. Все ясно. И человечка он знает. Этот карлик – ее грум. Блуждающий огонек – ливрея. Грум назначил Гуинплену свидание на завтра, в тот же час, у въезда на Лондонский мост. Разве и Лондонский мост – обман чувств? Нет-нет, все вполне последовательно. Гуинплен не бредит. Все случилось в действительности. Он в здравом уме. Это не мираж, который вот-вот рассеется, исчезнет бесследно. Гуинплен не сумасшедший; ему это не приснилось. И он снова и снова перечитывал письмо.
Ну да, конечно. Неужели? Но ведь в таком случае… Непостижимо!
Женщина желает его! Если так, пускай больше никто не произносит слова: «Невероятно». Женщина желает его! Женщина, которая видела его лицо! А между тем она не слепая. Кто же она, эта женщина? Урод? Нет, красавица. Цыганка? Нет, герцогиня.
Что же под этим кроется, что это значит? Как страшна такая победа! И все же – можно ли не устремиться очертя голову вперед?
Как? Это та женщина, сирена, видение, леди, сияющий мрачным блеском призрак, зрительница в ложе! Да, это она, конечно она.
В груди Гуинплена запылал пожар. Она – эта странная незнакомка! Та самая, что смутила его покой! Беспорядочные мысли, впервые возникшие при виде этой женщины, снова овладели Гуинпленом, распаленным темным огнем желания. Забвение – не что иное, как палимпсест. Случайность – и все вычеркнутое из памяти вновь выступает, как ни странно, между ее строк. Гуинплену казалось, что он забыл красавицу, изгнал ее образ из памяти, и вот этот образ ожил: он в нем запечатлелся, оставил неизгладимый след в душе, которую невзначай посетила греза. Без ведома Гуинплена греза облеклась в плоть и кровь. Теперь зло уже непоправимо, и он с увлечением предался неодолимым мечтам.
Как! Он – предмет вожделения? Как! Принцесса сходит со ступенек трона, кумир спускается с алтаря, изваяние – со своего пьедестала, призрак – с облаков? Как! Из недр невозможного возникла химера? Как! Нимфа с плафона, воплощение лучезарности, нереида, вся переливающаяся блеском драгоценных камней, недосягаемо величественная красавица со своей ослепительной высоты склоняется к Гуинплену? Как! Остановив над его головой запряженную горлицами и драконами колесницу Авроры, она говорит ему: «Приди!» Как! Ему, Гуинплену, выпал ужасный и славный жребий – унизить, низведя на землю, эмпирей? Эта женщина, если можно назвать женщиной обитательницу иной, более совершенной планеты, эта женщина предлагает себя Гуинплену, отдается ему! Непостижимо. Богиня Олимпа – гетера, призывающая на ложе любви, и кого? Гуинплена! Окруженная ореолом блудница раскрывает ему свои объятия, она готова прижать его к своей божественной груди. И это ничуть не позорит ее. К высшим существам не пристает никакая грязь. Свет омывает богов. И богиня, спускающаяся к нему, знает что делает. Ей известно чудовищное уродство Гуинплена. Она видела маску, заменившую ему лицо! И эта маска не оттолкнула ее! Гуинплен любим, несмотря на свое безобразие!
Это превосходит самые дерзкие мечты: он любим за свое безобразие! Маска не отвращает богиню – напротив, привлекает ее. Гуинплена не только любят – его желают. Она не только снизошла к нему – она его избрала. Он – ее избранник!
Как! В царственной среде, окружающей эту женщину, в среде блестящих, беспечных и могущественных людей были принцы – она могла избрать принца; там были лорды – она могла выбрать лорда; были красивые, обворожительные, великолепные мужчины – она могла выбрать Адониса. И кем она соблазнилась? Гнафроном![165] В сфере метеоров и молний она могла избрать шестикрылого серафима, а остановила свой выбор на жалкой личинке, пресмыкающейся во прахе. С одной стороны – высочества и сиятельства, величие, роскошь, слава, с другой – скоморох. И скоморох одержал верх над всеми! Какие же весы были в сердце этой женщины? Чем взвешивала она свою любовь? Эта женщина сняла с себя диадему герцогини и швырнула ее на подмостки клоуна. Эта женщина сняла со своего чела ореол богини Олимпа и увенчала им всклокоченную голову гнома. Этот перевернувшийся вверх дном мир, где насекомые оказались наверху, а созвездия – внизу, засасывал Гуинплена, растерявшегося от нахлынувших на него потоков света, окруженного сиянием в глубине клоаки. Всемогущая, возмутившись красотою и роскошью, отдавала себя осужденному на вечный мрак, предпочитала Гуинплена Антиною: охваченная любопытством при виде тьмы, она спускалась в нее, и это отречение богини возводило ничтожество в царское достоинство, чудесным образом венчало его чело короной. «Ты безобразен. Я люблю тебя». Эти слова льстили гордыне Гуинплена. Гордыня – ахиллесова пята героев. Гуинплен познал тщеславие урода. Его полюбили именно за его безобразие. Он был исключением в такой же мере, как Юпитер и Аполлон, а быть может, даже в большей степени, чем они. Он сознавал себя существом сверхчеловеческим и благодаря еще невиданному уродству – равным божеству. Ужасное ослепление.