Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 77)
Несколько мгновений спустя оба сидели друг против друга. Урсус – между ними. Гомо – у их ног. Чайник, над которым горела лампочка, стоял на столе, Фиби и Винос были чем-то заняты во дворе.
Завтракали, так же как и ужинали, в среднем отделении фургона. Узенький стол стоял таким образом, что Дея сидела спиною к окну, служившему также и входной дверью «Зеленого ящика». Гуинплен наливал Дее чай. Колени их соприкасались.
Дея грациозно дула в свою чашку. Вдруг девушка чихнула. Это произошло как раз в то мгновенье, когда над лампой рассеялся дымок и что-то вроде листка бумаги рассыпалось пеплом. От этого-то дымка и чихнула Дея.
– Что это? – спросила она.
– Ничего, – ответил Гуинплен.
И улыбнулся.
Он только что сжег письмо герцогини.
Совесть любящего мужчины – ангел-хранитель любимой им женщины.
Уничтожив письмо, Гуинплен почувствовал странное облегчение. Он ощутил свою честность, как орел ощущает мощь своих крыльев.
Ему показалось, что с этим дымком улетучился соблазн, что вместе с клочком бумаги обратилась в пепел и сама герцогиня.
Путая свои чашки, беря одну вместо другой, они без умолку говорили. Лепет влюбленных – чириканье воробышков. Ребячество, достойное Матушки Гусыни и Гомера. Беседа двух влюбленных сердец – вершина поэзии, звук поцелуев – вершина музыки.
– Знаешь что?
– Нет.
– Гуинплен! Мне снилось, будто мы звери и будто у нас крылья.
– Раз крылья – значит мы птицы, – шепотом произнес Гуинплен.
– А звери – значит ангелы, – буркнул Урсус.
Разговор продолжался.
– Если б тебя не было на свете, Гуинплен…
– Что тогда?
– Это значило бы, что нет Бога.
– Чай очень горячий. Ты обожжешься, Дея.
– Подуй на мою чашку.
– Как ты сегодня хороша!
– Знаешь, мне надо так много сказать тебе!
– Скажи.
– Я люблю тебя!
– Я обожаю тебя!
Урсус бормотал про себя:
– Вот славные люди, ей-богу!
В любви особенно восхитительны паузы. Как будто в эти минуты накопляется нежность, прорывающаяся потом сладостными излияниями.
Помолчав немного, Дея воскликнула:
– Если б ты знал! Вечером, во время представления, когда я дотрагиваюсь до твоей головы… – о, у тебя благородный лоб, Гуинплен! – когда я чувствую под своими пальцами твои волосы, меня охватывает трепет, я испытываю неизъяснимую радость, я говорю себе: в этом мире вечной ночи, окружающей меня, в этой вселенной, где я обречена на одиночество, в необъятном мрачном хаосе, в котором я нахожусь и где все так обманчиво-зыбко во мне и вне меня, существует только одна точка опоры. Это он, – это ты.
– Да, ты любишь меня, – промолвил Гуинплен. – У меня тоже нет на земле никого, кроме тебя. Ты для меня все. Потребуй от меня чего угодно, Дея, и я сделаю. Чего бы ты желала? Что мне сделать для тебя?
Дея ответила:
– Не знаю. Я счастлива.
– О да, – подхватил Гуинплен, – мы счастливы.
Урсус строго проговорил:
– Ах так! Вы счастливы? Это почти преступно. Я уже предупреждал вас. Вы счастливы? Тогда старайтесь, чтобы вас никто не видел. Займите как можно меньше места. Счастье должно забиться в самый дальний угол. Съежьтесь еще больше, станьте еще незаметнее. Чем незначительнее человек, тем больше счастья перепадает ему от Бога. Счастливые люди должны прятаться, как воры. Вы сияете, жалкие светляки, – погодите, вот наступят на вас ногой, тогда узнаете! Что за дурацкие нежности? Я не дуэнья, которой по должности положено смотреть, как целуются влюбленные голубки. Вы мне надоели, в конце концов. Убирайтесь к черту!
Чувствуя, что его суровый тон смягчается, становится почти нежным, он, скрывая волнение, заворчал еще громче.
– Отец! Почему у вас такой сердитый голос? – спросила Дея.
– Потому, – ответил Урсус, – что я не люблю, когда люди слишком счастливы.
Тут Урсуса поддержал Гомо. У ног влюбленной пары послышалось рычание волка.
Урсус наклонился и положил руку на голову Гомо:
– Ну вот, ты тоже не в духе. Ты ворчишь. Вон как ощетинилась шерсть на твоей волчьей башке! Ты не любишь любовного сюсюканья. Это потому, что ты умен. Но все равно молчи. Ты поговорил, ты высказал свое мнение. Теперь – ни гугу.
Волк снова зарычал.
Урсус заглянул под стол.
– Смирно, говорят тебе, Гомо! Не упрямься, философ.
Но волк вскочил на ноги и, глядя на дверь, оскалил клыки.
– Что с тобой? – спросил Урсус и схватил Гомо за загривок.
Дея, не обращая внимания на ворчанье волка, погруженная в свои мысли, наслаждалась звуком голоса Гуинплена и молчала в том свойственном лишь слепым состоянии экстаза, когда они словно прислушиваются к пению, которое звучит у них в душе и которое заменяет им недостающий свет. Слепота – мрак подземелья, откуда слышна глубокая, вечная гармония.
В то время как Урсус, уговаривая Гомо, опустил голову, Гуинплен поднял глаза.
Он поднес ко рту чашку чая, но не стал пить; с медлительностью ослабевшей пружины он поставил ее на стол, его пальцы так и остались разжатыми, он замер и, не дыша, устремил глаза в одну точку.
В дверях, за спиною Деи, стоял человек.
Незнакомец был одет в длинный черный плащ с капюшоном. Его парик был надвинут до самых бровей, в руках он держал железный кованый жезл с короной на обоих концах. Жезл был короткий и массивный.
Вообразите себе Медузу, просунувшую голову между двумя ветвями райского дерева.
Урсус почувствовал, что кто-то вошел; не выпуская Гомо, он поднял голову и узнал страшного гостя. Он задрожал всем телом.
– Это жезлоносец, – шепнул он на ухо Гуинплену. Гуинплен вспомнил.
Он чуть было не вскрикнул от удивления, но удержался. Железный жезл с короной на концах назывался
На этом знаменитом жезле городские судьи, вступая в должность, приносили присягу, от него же английские полицейские прежнего времени получили свое прозвище.
Позади человека в парике вырисовывалась в полумраке фигура перепуганного хозяина гостиницы.
Человек, не произнося ни слова, как бы олицетворяя собой немую Фемиду древних хартий, протянул правую руку над головой улыбающейся Деи и дотронулся железным жезлом до плеча Гуинплена, указав большим пальцем левой руки на дверь «Зеленого ящика». Этот двойной жест, казавшийся еще повелительнее благодаря молчанию жезлоносца, означал: «Следуйте за мной».
Когда железный жезл прикасался к человеку, тот терял все права, кроме права повиноваться. Никаких возражений против безмолвного приказания не допускалось. Английское законодательство грозило ослушнику самыми беспощадными карами.
Почувствовав на себе суровую длань закона, Гуинплен вздрогнул, потом сразу точно окаменел.
Сильный удар по голове не так оглушил бы его, как простое прикосновение железного жезла к плечу. Он видел, что ему приказано следовать за полицейским. Но почему? Этого он не понимал.