Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 59)

Счастье Гуинплена и Деи было полным. И теперь они даже не были бедны.

Между 1689 и 1704 годами в их положении произошла перемена.

В 1704 году, под вечер, в тот или иной городок побережья въезжал иногда тяжелый, громоздкий фургон, запряженный парой сильных лошадей. Фургон напоминал опрокинутый и поставленный на колеса корпус судна: киль вместо крыши и палуба вместо пола. Колеса были одинакового размера, величиной с колеса ломовой телеги. Колеса, дышло, фургон – все было выкрашено в зеленый цвет с постепенным переходом оттенков от бутылочно-зеленого на колесах до ярко-зеленого на крыше. Этот зеленый цвет в конце концов привлек внимание к колымаге, и она стала пользоваться известностью на ярмарках под названием «Зеленого ящика». В «Зеленом ящике» было всего два окна, по одному на каждом конце; сзади находилась дверь с откидной лесенкой. Из трубы, торчавшей над крышей и выкрашенной, как и все остальное, в зеленый цвет, шел дым. Стенки этого дома на колесах всегда были покрыты свежим лаком и чисто вымыты. Впереди, на козлах, сообщавшихся с внутренностью фургона посредством окна вместо двери, над крупами лошадей, рядом со стариком, державшим в руке вожжи, сидели две цыганки, одетые богинями, и трубили в трубы. Горожане, разинув рты, смотрели на эту большую колымагу, важно переваливавшуюся с боку на бок, и толковали о ней.

Прежний балаган Урсуса уступил место более усовершенствованному сооружению и превратился в настоящий театр. На цепи под колымагой был привязан какой-то странный зверь – не то собака, не то волк. Это был Гомо.

Старик, правивший лошадьми, был не кто иной, как наш философ.

Чем же было вызвано такое превращение жалкой повозки в олимпийскую колесницу?

Тем, что Гуинплен стал знаменитостью.

Урсус предрек то, что люди считают успехом, сказав Гуинплену:

– О твоем богатстве позаботились!

Как помнят читатели, Урсус сделал Гуинплена своим учеником. Неизвестные обработали лицо ребенка. Он же обработал его ум и постарался вложить в эту столь удачно сделанную личину возможно больший запас знаний. Как только подросший мальчик показался ему годным для роли комедианта, он вывел его на сцену, то есть на подмостки перед балаганом. Появление Гуинплена произвело необычайное впечатление. Зрители сразу пришли в восторг. Никто не видел ничего похожего на эту поразительную маску смеха. Никто не знал, каким способом было достигнуто это чудо: одни считали смех Гуинплена, заражавший всех окружающих, естественным, другие – искусственным; действительность обрастала догадками, и всюду – на перекрестках дорог, на площадях, на ярмарках, на праздничных гуляньях – толпа стремилась взглянуть на Гуинплена. Благодаря такому «блестящему аттракциону» в тощий кошелек бродячих фигляров полились дождем сначала лиары, затем су и наконец шиллинги. Насытив любопытство публики в одном месте, возок переезжал в другое. Для камня невелик прок – перекатываться с места на место, но домик на колесах от таких странствий богател. И вот, по мере того как шли годы, а Гуинплен, кочевавший из города в город, мужал и становился все безобразнее, пришло наконец предсказанное Урсусом богатство.

– Какую услугу оказали тебе, сынок! – говаривал Урсус.

Это «богатство» позволило Урсусу, руководившему успехами Гуинплена, соорудить такую колымагу, о которой он всегда мечтал, то есть фургон, достаточно просторный, чтобы вместить в себе театр – настоящий театр, сеятель благотворных семян науки и искусства. Сверх того, Урсус получил возможность присоединить к труппе, состоявшей из него, Гомо, Гуинплена и Деи, пару лошадей и двух женщин, исполнявших, как мы уже сказали, роли богинь и обязанности служанок. В те времена для балагана фигляров было полезно иметь мифологическую вывеску.

– Мы – странствующий храм, – говаривал Урсус.

Две цыганки, подобранные философом в пестрой толпе, кочевавшей по городам и местечкам, были молоды и некрасивы; одна, по воле Урсуса, носила имя Фебы, другая – Венеры, или – поскольку необходимо сообразоваться с английским произношением – Фиби и Винос.

Феба стряпала, а Венера убирала храм искусства.

Кроме того, в дни представлений они одевали Дею.

За исключением того времени, когда фигляры, так же как и государи, «показывались народу», Дея, подобно Фиби и Винос, ходила во флорентийской юбке из пестрой набойки и в короткой кофте без рукавов. Урсус и Гуинплен носили мужские безрукавки, кожаные штаны и высокие сапоги, какие носят матросы на военных судах. Гуинплен, кроме того, надевал для работы и во время гимнастических упражнений кожаный нагрудник. Он смотрел за лошадьми. Урсус и Гомо заботились друг о друге.

Дея настолько привыкла к «Зеленому ящику», что расхаживала по нему с уверенностью зрячего человека.

Если бы чей-либо глаз, заинтересовавшись внутренним расположением и устройством этого странствующего дома, заглянул в него, то заметил бы в углу прикрепленную к стене прежнюю повозку Урсуса, вышедшую в отставку, доживавшую свой век на покое и избавленную от необходимости трястись по дорогам, так же как Гомо, который был избавлен теперь от обязанности тащить возок.

Эта развалина, загнанная в самый конец фургона, направо от двери, служила Урсусу и Гуинплену спальней и актерской уборной. В ней помещались теперь два ложа и наискосок от них – кухня.

Даже на корабле трудно было бы встретить более обдуманное и целесообразное устройство, чем в «Зеленом ящике». Все в нем было на своем месте, точно предусмотрено, заранее рассчитано.

Фургон, разгороженный тонкими переборками, состоял из трех отделений, которые сообщались между собою завешенными материей проемами без дверей. Заднее отделение занимали мужчины, переднее – женщины, среднее представляло собой театр. Музыкальные инструменты и все приспособления, необходимые для спектаклей, хранились в кухне. На помосте, под самой крышей, помещались декорации; приподняв трап, устроенный в этом помосте, можно было увидеть лампы, предназначенные для «магических и световых эффектов».

Этими «магическими эффектами» вдохновенно распоряжался Урсус. Он же сочинял пьесы.

Он обладал самыми разнородными талантами. Он показывал удивительные фокусы. Помимо подражания всевозможным голосам, он проделывал самые неожиданные штуки: посредством игры света и тени вызывал внезапное появление на стене огненных цифр и слов – любых, по желанию публики – и исчезновение в полумраке разных фигур; он удивлял зрителей множеством других диковинных вещей, между тем как сам, равнодушный к изъявлениям восторга, казалось, был погружен в глубокое раздумье.

Однажды Гуинплен сказал ему:

– Отец! Вы похожи на волшебника!

Урсус ответил:

– А что же, может быть, я и в самом деле волшебник.

«Зеленый ящик», сооруженный по искусным чертежам Урсуса, имел остроумное приспособление: средняя часть левой стенки фургона, между передними и задними колесами, была укреплена на шарнирах и с помощью цепей и блоков опускалась, как подъемный мост. Три подпорки на петлях, приняв вертикальное положение, упирались в землю, как ножки стола, и поддерживали стенку фургона, превращенную в театральные подмостки. Перед зрителями возникала сцена, для которой откинутая стенка служила авансценой. Отверстие это, по словам пуританских проповедников, в ужасе отворачивавшихся от него, напоминало вход в ад. Вероятно, именно за такое неблагочестивое изобретение Солон присудил Фесписа[124] к палочным ударам.

Впрочем, изобретение Фесписа оказалось долговечнее, чем принято думать. Театр-фургон существует и ныне. Именно на таких кочующих подмостках в XVI и в XVII столетиях в Англии ставили баллады и балеты Амнера и Пилкингтона, во Франции – пасторали Жильбера Колена, во Фландрии на ярмарках – двойные хоры Климента, прозванного лжепапой, в Германии – «Адама и Еву» Тейля, в Италии – венецианские интермедии Анимучча и Кафоссиса, сильвы Джезуальдо, принца Венузского, «Сатиры» Лауры Гвидиччони, «Отчаяние Филлена» и «Смерть Уголино» Винченцо Галилея, отца астронома, причем Винченцо Галилей сам пел свои произведения, аккомпанируя себе на виоле да гамба, а также все первые опыты итальянских опер, в которых с 1580 года свободное вдохновение вытесняло мадригальный жанр.

Фургон, окрашенный в цвет надежды и перевозивший Урсуса и Гуинплена со всем их достоянием, с Фиби и Винос, трубившими на козлах, как две вестницы славы, входил в состав великой бродячей актерской семьи: Феспис не отверг бы Урсуса, так же как Конгрив не отверг бы Гуинплена[125].

По приезде в город или деревню Урсус в промежутках между трубными призывами Фиби и Винос давал пояснения к их музыке.

– Это – григорианская симфония! – восклицал он. – Граждане горожане! Григорианские канонические напевы, явившиеся крупным шагом вперед, столкнулись в Италии с амброзианским каноном, а в Испании – с мозарабическим и восторжествовали над ними не без труда.

После этого «Зеленый ящик» останавливался в каком-нибудь месте, облюбованном Урсусом; вечером стенка-авансцена опускалась, театр открывался и представление начиналось.

Декорации «Зеленого ящика» изображали пейзаж, написанный Урсусом, не знавшим живописи, вследствие чего, в случае надобности, пейзаж мог сойти и за подземелье.

Занавес сшит был из квадратных шелковых лоскутьев ярких цветов.