Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 57)
Гуинплен постоянно думал:
«Что бы сталось со мной без нее!»
Дея постоянно думала:
«Что бы сталось со мной без него!»
Двое изгнанников обрели родину; два непоправимых несчастья, клеймо Гуинплена и слепота Деи, соединив их, стали для обоих источником радости. Им ничего не надо было, кроме их близости, они не представляли себе ничего вне ее: говорить друг с другом было для них наслаждением, находиться рядом – блаженством; каждый непрерывно следил за малейшим душевным движением другого, и они дошли до полного единства мечтаний: одна и та же мысль возникала одновременно у обоих. При звуке шагов Гуинплена Дее казалось, что она слышит поступь божества. Они прижимались друг к другу в некоем звездном полумраке, полном благоуханий, грез, музыки, ослепительных архитектурных форм; они принадлежали друг другу; они знали, что навсегда связаны общими радостями и восторгами. Что за странный рай, созданный двумя отверженными!
Они были невыразимо счастливы.
Свою преисподнюю они превратили в небо: таково твое могущество, любовь!
Дея слышала смех Гуинплена; Гуинплен видел улыбку Деи.
Так было достигнуто идеальное блаженство, обретена полная радость жизни, разрешена таинственная проблема счастья. И кем? Двумя обездоленными.
Для Гуинплена Дея была сиянием. Для Деи Гуинплен был присутствием высшего существа. Такое присутствие – глубокая тайна, сообщающая незримому божественные свойства и порождающая другую тайну – доверие. Во всех религиях одно лишь доверие непреложно, но этой непреложности вполне достаточно: безграничное существо, без которого верующие не могут обойтись, пребывает невидимым, однако они чувствуют его.
Гуинплен был божеством Деи.
Иногда, в порыве любви, она опускалась перед ним на колени, точно прекрасная жрица, поклоняющаяся идолу в индийской пагоде.
Представьте себе бездну и среди этой бездны светлый оазис, а в нем два изгнанных из жизни существа, ослепленных друг другом.
Ничто не могло быть чище этой любви. Дея не знала, что такое поцелуй, хотя, быть может, и желала его, ибо слепота, особенно у женщин, не исключает грез: как бы слепая ни страшилась прикосновений неведомого, она не всегда избегает их. Что же касается Гуинплена, то трепетная молодость пробуждала в нем задумчивость; чем сильнее было опьянение, тем застенчивее он становился; он мог бы все себе позволить с этой подругой детства, с этой девушкой, не ведавшей греха, так же как она не ведала, что такое свет, с этой слепой, видевшей только одно – что она обожает его. Но он счел бы воровством взять то, что она отдала бы ему по неведению; с чувством грустного удовлетворения он соглашался любить ее лишь бесплотной любовью, а сознание своего уродства приводило его к еще более высокому целомудрию.
Эти счастливцы жили в идеальном мире. Там они были супругами на расстоянии, подобно небесным светилам. Они обменивались в лазури эманацией, которая в бесконечности есть притяжение, а на земле – пол. Они дарили друг другу поцелуи души.
Они всегда жили вместе и не мыслили себе другой жизни. Детство Деи совпало с отрочеством Гуинплена. Они росли как брат и сестра. Долгое время они спали на одной постели, так как в домике на колесах было мало места. Они помещались на сундуке, Урсус на полу, – таков был заведенный порядок. Потом в один прекрасный день – Дея была тогда еще ребенком – Гуинплен почувствовал себя взрослым, и в нем проснулся стыд. Он сказал Урсусу: «Я тоже хочу спать на полу». И вечером растянулся на медвежьей шкуре, рядом со стариком. Дея расплакалась. Она потребовала к себе своего товарища. Но Гуинплен, взволнованный, так как в нем уже зарождалась любовь, настоял на своем. С тех пор он спал на полу вместе с Урсусом. Летом, в теплые ночи, он спал на дворе вместе с Гомо. Дее минуло тринадцать лет, а она все еще не могла примириться с этим. Часто вечером она говорила: «Гуинплен, поди ко мне: я скорее засну». Ей необходимо было чувствовать подле себя Гуинплена для того, чтобы заснуть, и она засыпала спокойным сном невинности. Сознание наготы возникает лишь у того, кто видит себя нагим, поэтому Дея не знала наготы. Аркадская или таитянская невинность. Близость дикарки Деи пугала Гуинплена. Случалось, что Дея, ставшая почти взрослой девушкой, сидела на постели в сорочке, спускавшейся с плеча и открывавшей ее уже ясно обозначавшуюся юную грудь, расчесывала волосы и настойчиво звала к себе Гуинплена. Гуинплен краснел, опускал глаза, не знал, куда спрятаться от этой невинной наготы, что-то бормотал, отворачивался, робел и уходил: порожденный мраком Дафнис обращался в бегство перед погруженной во тьму Хлоей.
Такова была эта идиллия, расцветшая в трагической обстановке.
Урсус говорил им:
– Любите друг друга, скоты вы этакие!
VI
Урсус-наставник и Урсус-опекун
Урсус прибавлял:
– Сыграю я с ними на днях шутку. Женю их.
Урсус излагал Гуинплену теорию любви. Он говорил:
– Любовь! Ты знаешь, как Господь Бог зажигает этот огонь? Он сближает женщину и мужчину, а между ними пристраивает дьявола, так что мужчина наталкивается на дьявола. Одной искры, иными словами, одного взгляда достаточно, чтобы все это запылало.
– Можно обойтись и без взгляда, – отвечал Гуинплен, думая о Дее.
Урсус возражал:
– Простофиля! Разве душам нужны глаза, чтобы смотреть друг на друга?
Иногда Урсус бывал благодушен. Порою Гуинплен, теряя голову от любви к Дее, становился мрачен и избегал Урсуса, как свидетеля. Однажды Урсус сказал ему:
– Не стесняйся! Влюбленный петух не прячется.
– Да, но орел уходит от посторонних взоров, – возразил Гуинплен.
Иногда Урсус бормотал про себя:
– Благоразумие требует вставить несколько палок в колеса Венериной колесницы. Мои голубки слишком горячо любят друг друга. Это может привести к нежелательным последствиям. Предупредим пожар. Умерим пыл этих сердец.
Обращаясь к Гуинплену, когда Дея спала, и к Дее, когда внимание Гуинплена было чем-нибудь отвлечено, Урсус прибегал к такого рода предостережениям:
– Дея! Тебе не следует слишком привязываться к Гуинплену. Жить другим человеком опасно. Эгоизм – самая надежная основа счастья. Мужчины легко уходят из-под власти женщин. К тому же Гуинплен может в конце концов возгордиться. Он пользуется таким успехом! Ты не представляешь себе, какой он имеет успех!
Гуинплен! Такое несоответствие никуда не годится. Чрезмерное уродство с одной стороны и безупречная красота – с другой, над этим стоит призадуматься. Умерь свой пыл, мой мальчик. Не приходи в такой восторг от Деи. Неужели ты серьезно считаешь себя созданным для нее? Взгляни на свое безобразие и на ее совершенство. Подумай, какое расстояние отделяет ее от тебя. У нашей Деи есть все! Какая белая кожа, какие волосы, какие губы – настоящая земляника! А ее ножка! А руки! Округлость ее плеч восхитительна, ее лицо прекрасно. Когда она ступает, от нее исходит сияние. А ее разумная речь, чарующий голос! И при всем том, подумай, ведь она женщина. Она не настолько глупа, чтобы быть ангелом. Ее красота совершенна. Подумай об этом и успокойся.
Но такие увещания только усиливали любовь Деи и Гуинплена, и Урсус удивлялся своей неудаче, подобно человеку, который сказал бы себе:
– Странная вещь, сколько я ни лью масла в огонь, никак его не погасишь!
Желал ли он погасить или хотя бы только охладить их сердечный жар? Конечно нет. Если бы это удалось, он очень бы огорчился. В глубине души любовь, бывшая для них пламенем, а для него теплом, восхищала его.
Но надо же иногда побранить то, что нас очаровывает. Такое брюзжанье и называют благоразумием.
Урсус был для Гуинплена и Деи почти отцом и матерью. Ворча себе под нос, он вырастил их; поругивая, вскормил. Так как после усыновления двух детей возок стал тяжелее, Урсусу пришлось чаще впрягаться рядом с Гомо.
Надо заметить, однако, что через несколько лет, когда Гуинплен подрос, а Урсус постарел, наступила очередь Гуинплена возить Урсуса.
Наблюдая за подрастающим Гуинпленом, Урсус предрек уроду его будущее.
– О твоем богатстве позаботились, – сказал он ему.
Семья, состоявшая из старика, двух детей и волка, странствуя, сплачивалась все тесней и тесней.
Бродячая жизнь не помешала воспитанию детей. «Скитаться – значит расти», – говорил обыкновенно Урсус. Так как Гуинплен был явно предназначен для того, чтобы его «показывали на ярмарках», Урсус сделал из него хорошего фигляра, вкладывая в своего ученика всю премудрость, какую только тот мог воспринять. Иногда, глядя в упор на чудовищную маску Гуинплена, он бормотал: «Да, начато было совсем неплохо». И он стремился завершить начатое, дополняя воспитание Гуинплена философскими и научными познаниями.
Нередко он говорил Гуинплену:
– Будь философом. Мудрец неуязвим. Взгляни на меня, я никогда не плакал. А все потому, что я мудрец. Неужели ты думаешь, что, если бы я захотел, у меня не нашлось бы повода для слез?
В монологах Урсуса, которым внимал только волк, были такие слова:
– Гуинплена я научил всему, в том числе и латыни, Дею же – ничему, ибо музыка в счет не идет.
Он выучил их обоих петь. Сам он недурно играл на маленькой старинной флейте, а также на рылях, которые хроника Бертрана Дюгесклена называет «инструментом нищих» и изобретение которых послужило толчком к развитию симфонической музыки. Эти концерты привлекали публику. Урсус показывал ей свои многострунные рыли и пояснял: