Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 54)
Хелмсгейла унесли на носилках. Все были убеждены, что он не оправится.
Лорд Робертс воскликнул:
– Я выиграл тысячу двести гиней!
Филем-ге-Медон, очевидно, остался калекой на всю жизнь.
Уходя, Джозиана оперлась на руку лорда Дэвида, что разрешалось помолвленным, и проговорила:
– Прекрасное зрелище. Но…
– Но что?
– Я думала, оно рассеет мою скуку. Оказывается, нет.
Лорд Дэвид остановился, посмотрел на Джозиану, сжал губы, надул щеки, покачал головой, что обозначало: «Примем к сведению», затем ответил герцогине:
– Против скуки существует только одно лекарство.
– Какое?
– Гуинплен.
Герцогиня спросила:
– А что это такое – Гуинплен?
Книга вторая
Гуинплен и Дея
I
В этой главе показано лицо человека, которого до сих пор знали только по поступкам
Природа не пожалела своих даров для Гуинплена. Она наделила его ртом, открывающимся до ушей, ушами, загнутыми до самых глаз, бесформенным носом, созданным для того, чтобы на нем подпрыгивали очки фигляра, и лицом, на которое нельзя было взглянуть без смеха.
Мы сказали, что природа щедро осыпала Гуинплена своими дарами. Но было ли это делом одной природы?
Не помог ли ей кто-нибудь?
Глаза – как две узкие щелки, зияющее отверстие вместо рта, плоская шишка с двумя дырками вместо ноздрей, сплющенная лепешка вместо лица – словом, воплощение смеха; было ясно, что природа не могла создать такое совершенное произведение искусства без посторонней помощи.
Но всегда ли смех выражает веселье?
Если при встрече с этим фигляром – а Гуинплен был фигляром, – после первоначального веселого впечатления, вызванного наружностью этого человека, люди вглядывались в него более внимательно, они замечали на его лице признаки мастерской работы. Такое лицо – не случайная игра природы, но плод чьих-то сознательных усилий. Столь законченная отделка не свойственна природе. Человек бессилен сделать из себя красавца, но обезобразить себя – в его власти. Вы не превратите готтентотский профиль в римский, но из греческого носа легко сделаете калмыцкий. Для этого достаточно раздавить переносицу и расплющить ноздри. Недаром же вульгарная средневековая латынь создала глагол
С таким лицом люди не рождаются.
Как бы то ни было, маска Гуинплена удалась на славу. Гуинплен был даром Провидения для всех скучающих людей. Какого Провидения? Не существует ли наряду с Провидением божественным провидение дьявольское? Мы ставим этот вопрос, не разрешая его.
Гуинплен был скоморохом. Он выступал перед публикой. Ничто не могло сравниться с производимым им впечатлением. Он исцелял ипохондрию одним своим видом. Людям, носившим траур, приходилось избегать Гуинплена, ибо с первого же взгляда они помимо воли начинали неприлично смеяться. Однажды явился палач; Гуинплен заставил и его расхохотаться. Увидев Гуинплена, люди хватались за бока: стоило ему раскрыть рот, как все покатывались со смеху. Он был полюсом, противоположным печали. Сплин находился на одном конце, Гуинплен – на другом. Поэтому на всех ярмарках и площадях за ним установилась лестная репутация непревзойденного урода.
Гуинплен вызывал смех своим собственным смехом. Однако сам он не смеялся. Смеялось только его лицо. Смеялась чудовищная физиономия, созданная игрою случая или особым искусством. Гуинплен тут был ни при чем. Внешний облик его не зависел от внутреннего состояния. Он не мог согнать со своего лба, со щек, с бровей, с губ непроизвольный смех. Это был смех автоматический, казавшийся особенно заразительным именно потому, что он застыл навсегда. Никто не мог устоять перед этим осклабившимся ртом. Два судорожных движения рта действуют заразительно: это смех и зевота. В результате таинственной операции, которой, по всей вероятности, подвергся Гуинплен в детстве, все черты его лица вызывали впечатление смеха, вся его физиономия сосредоточилась только на этом выражении, подобно тому как все спицы колеса сосредоточиваются в ступице. Какие бы чувства ни волновали Гуинплена, они только усиливали это странное выражение веселья, вернее – обостряли его; удивление, страдание, гнев или жалость еще резче подчеркивали веселую гримасу его лицевых мускулов: заплачь он – и лицо его продолжало бы смеяться; что бы ни делал Гуинплен, чего бы он ни желал, о чем бы ни думал, стоило ему поднять голову, как толпа, если только возле него была толпа, разражалась громовым хохотом.
Представьте себе голову веселой Медузы.
Неожиданное зрелище нарушало привычное течение мыслей и вызывало смех.
Некогда в Древней Греции на фронтонах театров красовалась бронзовая смеющаяся маска. Маска эта называлась Комедией. Бронзовая личина как будто смеялась и вызывала смех, но вместе с тем хранила печать задумчивости. Пародия, граничившая с безумием, ирония, близкая к мудрости, сосредоточивались и сливались в этом лице; заботы, печали, разочарования, отвращение к жизни отражались на бесстрастном челе маски и порождали мрачный итог – веселость; один угол рта, обращенный к человечеству, был приподнят насмешкой; другой, обращенный к богам, – кощунством; люди приходили к этому совершеннейшему образу сарказма, чтобы противопоставить ему тот запас иронии, который каждый из нас носит в себе; толпа, беспрерывно сменявшаяся перед этим воплощением смеха, замирала от восторга при виде застывшей издевательской улыбки.
Если бы мрачную маску античной Комедии надеть на лицо живого человека, получилось бы нечто похожее на лицо Гуинплена. На плечах у него была голова, казавшаяся сатанинской смеющейся маской. Какое бремя для человеческих плеч – такой вечный смех!
Вечный смех. Объяснимся. Если верить манихеям, доброе начало отступает перед враждебным, злым началом, и у самого Бога бывают перерывы в бытии. Условимся также насчет того, что такое воля. Мы не допускаем, чтобы она всегда была бессильна. Всякое существование похоже на письмо, смысл которого изменяется постскриптумом. Для Гуинплена постскриптумом было следующее: огромным усилием воли, на котором он сосредоточивал все свое внимание, особенно когда ничто не отвлекало его и не ослабляло этого напряжения, он умудрялся согнать этот непрестанный смех со своего лица и набросить на него некий трагический покров. И в такие минуты его лицо вызывало у окружающих уже не смех, а содрогание ужаса.
Заметим, что Гуинплен очень редко прибегал к этому усилию, так как оно стоило ему мучительного труда и невыносимого напряжения. Достаточно было к тому же малейшей рассеянности, малейшего волнения, и прогнанный на минуту, неудержимый, как морской прибой, смех снова появлялся на лице и обнаруживал себя тем резче, чем сильнее было это волнение.
За исключением таких случаев Гуинплен смеялся вечно.
Глядя на Гуинплена, люди смеялись. Но, посмеявшись, отворачивались. Особенно сильное отвращение вызывал он у женщин. И в самом деле, этот человек был ужасен. Судорожный хохот зрителей был своего рода данью, и ее выплачивали весело, но почти бессознательно. Когда же приступ смеха затихал, смотреть на Гуинплена становилось для женщин нестерпимо, они опускали глаза и отворачивались.
Между тем он был высок ростом, хорошо сложен, ловок и нисколько не уродлив, если не считать лица. Это тоже подтверждало предположение, что наружность Гуинплена была скорее делом рук человеческих, нежели произведением природы. Красоте сложения Гуинплена должна была соответствовать, по всей вероятности, и красота лица. При рождении он был, несомненно, таким же, как и другие дети. Тела его не тронули, перекроили только лицо. Гуинплен был созданием чьей-то злонамеренной воли.
По крайней мере, это было очень похоже на истину.
Зубов у него не вырвали. Зубы необходимы для смеха. Они остаются и в черепе мертвеца.
Операция, произведенная над ним, по-видимому, была ужасна. Он не помнил о ней, но это вовсе не доказывало, что он ей не подвергся. Такая работа хирурга-ваятеля могла увенчаться успехом только в том случае, если ее объектом был младенец, который не сознавал, что с ним происходит, и легко мог принять нанесенные раны за болезнь. К тому же в те времена, как помнит читатель, усыпляющие и болеутоляющие средства были уже известны. Только тогда их применение называли колдовством. В наши дни это называется анестезией.
Наделив Гуинплена такой маской, люди, взрастившие его, развили в нем задатки будущего гимнаста и атлета; путем умело подобранных акробатических упражнений его суставам была придана способность выворачиваться в любую сторону, тело получило резиновую гибкость, сочленения двигались подобно шарнирам. Ничто не было упущено в воспитании Гуинплена для того, чтобы с малолетства подготовить его к мастерству фигляра.