Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 38)

Известно, что в 1650 году парламент установил следующий текст присяги: «Обещаю хранить верность республике, без короля, без монарха, без государя». На том основании, что лорд Кленчарли принес эту чудовищную присягу, он жил вне пределов королевства и на фоне всеобщего благополучия считал себя вправе быть печальным. Он хранил скорбную память о том, что погибло. Странная привязанность к несуществующему!

Ему не было оправдания; даже самые благожелательные люди отвернулись от него. Друзья долго оказывали ему честь, считая, что он вступил в ряды республиканцев лишь для того, чтобы поближе увидеть слабые стороны республики и позднее, когда настанет время, вернее поразить ее, защищая священное дело короля. А такое выжидание удобного момента, чтобы напасть с тыла на врага, и есть одно из проявлений лояльности. Именно такой лояльности люди ждали от лорда Кленчарли и были склонны истолковывать в лучшую сторону его поведение. Но его странная приверженность к республике заставила изменить доброе о нем мнение. Очевидно, лорд Кленчарли был верен своим убеждениям, то есть глуп.

Снисходительные люди колебались, не зная, чем объяснить его образ действий – ребяческим упрямством или старческим упорством.

Люди строгие, справедливые шли дальше. Они клеймили отступника. Тупоумие в человеке допустимо, но оно должно иметь границы. Можно быть грубияном, но нельзя быть бунтовщиком. В конце концов, кто такой этот лорд Кленчарли? Перебежчик. Он покинул стан аристократии, чтобы примкнуть к стану противоположному – к народу. Следовательно, этот приверженец республики – изменник. Правда, он изменил более сильному и остался верен более слабому. Правда, стан, им покинутый, был станом победителей, а тот, к которому он примкнул, – станом побежденных; правда, из-за своего «предательства» он потерял все: политические привилегии и домашний очаг, пэрство и родину. А что он выиграл? Прослыл чудаком и вынужден жить в изгнании. И что это доказывает? Да то, что он глупец! Это – бесспорно.

Предатель и в то же время простак – такие люди встречаются.

Будь дураком сколько хочешь, но не подавай дурного примера. От дураков не требуется ничего, кроме благонамеренности, и тогда они могут считать себя опорой монархии. Этот Кленчарли на редкость ограниченный человек. Он по-прежнему ослеплен революционными фантазиями. Он прельстился республикой и из-за этого выброшен за борт. Он обесчестил свою страну. Позиция, занятая им, – это настоящее вероломство. Его отсутствие – оскорбление. Он, словно от чумы, бежал от счастья своих соотечественников. В его добровольном изгнании чувствовался протест против всеобщего довольства. Он, видимо, считал королевскую власть заразой. На фоне веселья, вызванного торжеством монархии, он был чем-то мрачным и зловещим, вроде черного флага над чумным бараком. Как? Хранить угрюмый вид перед лицом восстановленного порядка, воспрянувшей нации, торжествующей религии! Набрасывать тень на всеобщее торжество! Злобствовать на счастливую Англию! Быть темным пятном в безбрежном голубом небе! Изображать из себя судью! Противиться желанию нации! Говорить «нет», когда столько людей говорит «да»! Это было бы гнусно, если бы не было смешно. Кленчарли не понял, что можно заблуждаться вместе с Кромвелем, но следует вернуться вместе с Монком. Посмотрите на Монка. Он командовал республиканской армией; Карл II, находясь в изгнании и зная о его тайной преданности престолу, написал ему; Монк, умело сочетая доблесть с хитростью, сначала скрывал свои намерения, потом неожиданно ринулся во главе войска на мятежный парламент, возвел на престол короля и за спасение общества получил титул герцога Олбемарльского. Он приобрел богатство, навеки прославил свое время и в качестве кавалера ордена Подвязки может рассчитывать на то, что его похоронят в Вестминстерском аббатстве. Такова слава истинно верноподданного англичанина. Лорд Кленчарли не мог подняться до столь тонкого понимания долга. Он предпочел всему бездействие и изгнание. Он тешил себя пустыми фразами. Его сковала гордость. Слова «совесть», «достоинство» и тому подобные – это только слова. Надо смотреть глубже.

Вот этого-то умения и не было у лорда Кленчарли, – он был близорук; прежде чем принять участие в каком-нибудь деле, он хотел присмотреться к нему, узнать, чем оно пахнет. Отсюда его нелепые предубеждения. При такой щепетильности нельзя быть государственным деятелем. Излишняя совестливость превращается в недуг. Совестливый человек однорук – ему не захватить власти; он евнух – ему не овладеть фортуной. Остерегайтесь укоров совести, они к добру не приведут. Неразумная верность своим убеждениям влечет вниз, как лестница в погреб. Ступенька, другая, третья – и вы погружаетесь во тьму. Люди смышленые поднимаются, простофили остаются внизу. Нельзя позволять своей совести руководить вами. Ведь этак можно дойти до такой крайности, как честность в политике. Тогда вы погибли. Так и случилось с лордом Кленчарли.

Принципы в конце концов увлекают людей в бездну.

Вот и шагай теперь, заложив руки за спину, по берегу Женевского озера – прекрасное занятие!

В Лондоне иногда говорили об этом изгнаннике. В глазах общественного мнения он был чем-то вроде подсудимого. Одни высказывались за, другие против него. Смягчающим обстоятельством признавалась его глупость.

Многие из бывших приверженцев республики перешли на сторону Стюартов – разве это не похвальный поступок? Естественно, что они отзывались о лорде Кленчарли неодобрительно. Угодливые души не выносят упрямцев. Людям умным, занявшим хорошее положение при дворе, надоело вызывающее поведение лорда Кленчарли, и они охотно объясняли его так: «Он не примкнул к нам только потому, что ему слишком мало заплатили. Он хотел занять место канцлера, а король предоставил это место лорду Хайду» – и т. д. Один из его «старых друзей» имел смелость утверждать: «Он сам мне об этом говорил». Несмотря на замкнутый образ жизни Линнея Кленчарли, до него доходили слухи через беглецов, которых он встречал, – старых цареубийц, вроде Эндрью Броутона, жившего в Лозанне. В ответ Кленчарли только пожимал плечами – признак полного отупения.

Однажды он дополнил этот жест следующими сказанными вполголоса словами: «Жалею тех, кто этому верит».

Карл II, человек мягкий, отнесся к нему с пренебрежением. Англия при Карле II была не только счастлива – она ликовала. Реставрация подобна потемневшей от времени картине, которую заново покрыли лаком, – все прошлое вдруг выступает наружу. Возвратились добрые старые нравы: красивые женщины царствовали и управляли. Ивлин[77] отметил это; мы читаем в его дневнике: «Разврат, кощунство, богохульство. В воскресный вечер я видел короля с его непотребными девками: Портсмут, Кливленд, Мазарини и еще двумя-тремя другими; все, почти голые, собрались в галерее для игр». В этом описании сквозит явное недовольство, но Ивлин был ворчливый пуританин, зараженный республиканскими идеями. Он не понял, какое значение имеет пример, который подают короли своими вавилонскими праздниками, способствующими развитию роскоши. Он не понимал пользы пороков. Существует правило: если хотите иметь прелестных женщин, не истребляйте пороков, иначе вы будете похожи на тех дураков, которые, страстно любя бабочек, истребляют гусениц.

Карл II, как мы уже сказали, старался не замечать, что существует мятежник по имени Кленчарли, но Иаков II отнесся к нему внимательнее. Карл II правил мягко, это была его манера; надо заметить, что правлению государством это не вредило. Иногда моряк, натягивая снасти, предназначенные управлять ветром, оставляет один узел свободным, для того чтобы его затянуло ветром. В этом проявляется глупость урагана и глупость народа.

Правление Карла II и было таким слабым узлом, который, однако, очень скоро стал тугим.

При Иакове II узел затянулся окончательно; началось последовательное удушение всего, что осталось от революции. Иаков II возымел похвальное намерение – быть подлинным королем. В его глазах царствование Карла II было лишь черновым наброском Реставрации; Иаков II хотел полностью восстановить прежние порядки. В 1660 году он выразил сожаление, что повесил всего лишь десять цареубийц. Он действительно восстановил «твердую власть». При нем восторжествовали серьезные принципы; воцарилось настоящее правосудие, которое, став выше чувствительных разглагольствований, заботится прежде всего об интересах общества.

Эти строгие охранительные меры обнаруживают в нем отца государства. Он вверил правосудие Джеффрису, меч – Кирку. Этот рьяный полковник многократно прибегал к устрашающим примерам. Вешая какого-нибудь республиканца, он раза три подряд вынимал его из петли и спрашивал: «Отказываешься от республики?» Злодей неизменно отвечал: «Нет!» – и его казнили. «Я четыре раза вешал его», – с удовлетворением говорил Кирк. Возобновившиеся казни служили несомненным признаком сильной власти. Была казнена леди Лайль, отправившая своего сына на войну против Монмута, но укрывшая у себя двух мятежников. Другой мятежник, у которого хватило благородства сознаться, что некая старуха-анабаптистка приютила его у себя, был помилован, а женщину сожгли на костре. Однажды Кирк дал понять одному городу, что знает о его республиканских грехах, – он повесил там девятнадцать горожан. Вполне законное возмездие, если вспомнить, что при Кромвеле в церквах отбивали носы и уши каменным статуям святых. Иаков II, решивший возвысить Джеффриса и Кирка, был государем глубоко религиозным; он умерщвлял свою плоть, выбирая себе уродливых любовниц, он слушал проповедника, отца Ла-Коломбьера, почти не уступавшего елейностью отцу Шемине, но отличавшегося еще большим пылом. Этот священнослужитель прославился тем, что первую половину своей жизни был советником Иакова II, а вторую – вдохновителем Марии Алакок[78]. Благодаря такой религиозной пище Иаков II с достоинством перенес изгнание и в своем сен-жерменском уединении спокойно дотрагивался до болячек золотушных детей и вел беседы с иезуитами, являя собой пример твердого духом короля. Понятно, что такой король должен был обратить внимание на такого мятежника, как лорд Линней Кленчарли. Пэрство – звание наследственное, оно дает кое-какие преимущества, вот почему Иаков II готов был, не колеблясь, принять любые меры против непокорного лорда.